Борис Климычев, г. Томск, стихи разных лет

Адрес: 634069 Томск, пр. Ленина, 111. поэт, прозаик. Почетный гражданин г. Томска. Живет в Томске, выступает, как поэт и прозаик, член редколлегии журналов "Сибирские огни" и "Сибирские Афины", печатался в России, в странах СНГ, во Франции и Германии.

* * * Копыта цокали и дождичек сипел, В колдобины колеса попадали, Ах, только бы извозчик наш успел, Ах, только бы домой не опоздали! Мы гулко миновали старый мост И мама успокаивала: - Боже! Дом не уйдет, он навек в землю врос. А дом ушел. Но это было позже.

Лишь прикоснулся - сразу сердце сжалось. Когда-то, глядя в это вот стекло, В театр готовясь, мама наряжалась, И сквозь расческу золото текло. Видало зеркало мой чубчик и веснушки, Отца видало с пенным помазком, Старинной мебели резные завитушки И дверь с тяжелым кованым крючком. Те отраженья навсегда уплыли, Отец погиб, и матери уж нет. Чужие люди мебель раскупили, И чуб мой вылез весь с теченьем лет. Лишь зеркало почти не потускнело, Наверно, из особого стекла, Блестит себе, и что ему за дело, Какая жизнь с ним рядом протекла? Но где-то в сердце зеркало иное, И в ней отец мой вовсе не убит, В расческе льется золото льняное, И тихо мебель старая скрипит.

Всего три буквы в слове КОТ Но ты возьми листок И напиши наоборот И будет слово ТОК. Пушистый кот, вильнув хвостом, На солнышке лежит, А ток в светильник под мостом По проводам бежит. Всего три буквы в слове КОТ Добавим букву С И вот уже не кот, а скот Бредет по полю в лес.

КУПАНИЕ В ДОЖДЬ

Потемнело в чащобах, и тень на поля набежала, Словно бог занавесил портьерой большое окно, Острой бритвы сверкнуло холодное, синее жало, Громыхнуло, сломалось и снова в округе - темно. Как в парном молоке, я в реке растворяюсь навеки, Убегайте, тащите с кровавой малиной кульки, Под стога залезайте, ныряйте скорей под телеги! Вон корзины надели на головы все грибники. Пусть - прольет, будет больше маслят и волнушек, Будут девочки спеть, и в бутонах накопится мед. Пусть нектаром лохматое небо стреляет из пушек, Пусть меня озарит или в теплой купели - убьет!

По улице Весенней В рождественский мороз, В одно из воскресений Я раскладушку нес. Была бы раскладушка, А угол отыщу, Вчера одна старушка Сказала, мол, пущу, Лишь выходил бы в сени Курить свою махру. На улице Весенней Ей-богу, не помру! Пусть замерзают птички Сегодня на лету, Но я опять таблички На улице прочту. Пускай - снегов мерцанье, Пусть - ветхое пальто, Не даст само названье Замерзнуть ни за что!

* * * Я жил у моря, просыпался на заре, Внимал канцоне, попивал мацони. Дыханье девочки в дрожащем пузыре Рожденном в мыльной пене на балконе, Летело надо мной, Над грустью дач. Джазистик местный толковал мне спьяна, Что Гавриил-Архангел есть трубач, Из нового он родом Орлеана. Я слушал моря и каменьев спор, А мимо горец проплывал степенно, Он угловатость бурки взял у гор, У ледников - каракуль белопенный.

* * * Нас на базаре чохом били, Ну, не народ, а просто хам. А после кушать чахохбили Мы все отправились в духан.

За все платить приходится на свете: За то, что нет детей, за то, что -дети. За то, что некрасив и что - красавец, За то, что рыцарь ты и что - мерзавец. Кому завидовать? Мальку? Гиганту? Или бездарности, или таланту? Малек не сможет с хищной рыбой биться, Зато легко в любой щели укрыться. Мышей боится слон-гигант до дрожи, Он за свою огромность платит тоже.

Мы ехали тогда до Оренбурга, Порою дождь чечетку бил на крыше. Склонялся я над книгой Эренбурга С названием “Падение Парижа”. А ковыли - как волосы льняные, Порой ползли в долинах рек туманы. А где-то впереди - века иные, Иные и заботы, и романы. Вагон скрипел, быстрей катился, тише. Сухарь последний съеден был до крошки. Я, вроде бы, в Европе был, в Париже, А между тем, верблюд шагал в окошке.

Были к морю протянуты лестниц гармошки, Тихо пряталось чье-то жилище в плюще. Белым парусом тюль выгибался в окошке И взлететь, и умчаться пытался вотще. И казалось, что волны, бежавшие к дюнам, Пахли кофе, фелюгами и табаком, Зноем синих широт, дынным ломтиком лунным, Песней юнги, осипшим моряцким баском. И я думал о том, что живое - случайно, Что и кровь наша та же морская вода, Что, как море, храним мы в глуби свои тайны, Корабли затонувшие и города. Бились волны в песок и шипели, как угли, Шла купальщица, камушками звеня, И соленой от брызг наготой своей смуглой Погружалась в меня, погружалась в меня.

Ставень скрипнул в глуши сокровенно И закрыл городские огни. Два плода сокровенных - колена, Два колодца- глаза. Потони! Был нам случай на свет народиться, Будет случай со света уйти. Молят белые, легкие птицы: Полетать в полумраке пусти! Вот метнулись к флакону и снова Продолжают сумбурный полет. В горле плачет какое-то слово, Губы заняты, пусть подождет!

КОГДА ЗАМОЛЧАЛА ВАЛТОРНА

Должно быть, он музыку очень любил: Бывало, па ключ запершись в комнатушке, Валторну он брал и подолгу трубил На горе соседке, ворчливой старушке. Нередко в сердцах называла она Его - инквизитором, музыку - казнью. Поскольку порой нам нужна тишина, Весь дом валторниста встречал неприязнью. . Печальный оркестр старика провожал, Блестящие трубы бубнили минорно, Трубач, навсегда замолчавший, лежал, В чулане, средь хлама, валялась валторна. И звездно. И тихо. И можно бы спать. А мы все о нем вспоминали несмело. Мы были бы счастливы, Если б опять Валторна у нас за стеною запела.

ГАДАНИЕ О ГОДАХ

В том вагоне в громыхавшем тамбуре Я, от сна очнувшийся чуть свет, Пел с надрывом, словно цыган в таборе: - Где я буду через двадцать лет? Но в вокзальной суете и панике Зря мне, что ли, на закате дня Нагадала за ржаные пряники Ворожейка резвого коня? Мне езда всегда по нраву быстрая. Поезд, это ты -мой вороной? Распустил ты гриву дыма с искрами Над полями, над родной страной. Где моя наивность стародавняя? О довольстве я мечтал тогда! Больше, чем полвека сквозь страдания Я лечу неведомо куда. Упаду и встану, вновь безумствую, Мчусь и мчусь, чего-то все ищу. Нахожу и радости не чувствую, Если и теряю -не грущу.

Я ночевал в тиши средь усыпальниц, Куда приносит предкам имярек, То плов в окружьях чашечек-печальниц, А то особой выпечки чурек. На древних камнях надпись по-арабски, А смысл её: “ Я -дома, ты -в гостях”. И - лоскутки молельные. По-рабски Юлить пред вечностью нас заставляет страх. Выматывался за день. После в чайной Хлебал из пиалы зеленый чай И думал: жизнь подарок неслучайный Иль может, все случилось невзначай? Домой чайханщик собирался к деткам, Он извинялся: надо закрывать, А я опять к далеким чьим-то предкам Шагал в соседстве грустном ночевать.

Над жаровнями дым. Ветер сладостный с гор, Посиди со мной рядом чуток Знаю я: твое звучное имя Гюльнор В переводе значит - цветок. По-восточному, хочешь, начну говорить? Пересыплю сравненьями речь. Ты цветок, я желаю садовником быть, И лелеять тебя, и беречь. Посмотри, без тебя я, как лук без стрелы, Как дутар без единой струны. Кто напиться бы смог из пустой пиалы Или тропку найти без луны? Разве то, на груди у тебя, изумруд? То застывшие слезы мои! Скажешь слово - от зависти тотчас умрут В фирюзинских садах соловьи. Превратила ты взглядом вино в кипяток, Все равно за тебя буду пить. Если твой поцелуй убивает, как ток, Ты должна меня нынче убить!

Малярией я болел, глотал я хину, Говорил себе, что больше не курю. В Ашхабаде в эти дни видал шахиню, Бесподобную шахиню Сорейю. Вот из лайнера выходит шах Ирана, Генералы с ним, тугие мужики. А шахиня в мини-юбке, как ни странно, И глядит на всех сквозь темные очки. Эх, не пей бы, не гуляй бы, не кури я, Да родись от феодального отца! Но я болен, меня треплет малярия И в редакции ругают без конца. Только нищенство, возможно, тоже благо, Через месяц прочитал в газетах я: Там, в Иране, за хребтами Копетдага Отравить пыталась мужа Сорейя. А меня так не отравит, хоть умри я, Вот в Италии снимается в кино, А меня все время треплет малярия, Но спасает ашхабадское вино.

Все странно: тени на асфальте улиц, И твой бездумный разговор о том, Что косы моешь молоком верблюдиц И мажешь маслом розовым потом.

И странен поцелуев наших привкус, Как будто ешь незрелый виноград, И странен мне в окошке чьем-то фикус, Когда кругом огромный город-сад.

* * * Арык несет промокшую записку, С твоей спины бегут шестнадцать кос. Как зернышки в гранате, будем близко, Представь, что я навек к тебе прирос. Не смей глаза заплаканные прятать, В ауле спят, и ночь темней чернил, Дай поцелуем губы опечатать, Чтоб их вовек другой не осквернил.

Забуду город, полуночный сад, Забуду и большие звезды юга, Но вспомню вновь, как много лет назад Ты привела меня к растенью юкка. Ты привела. И ты была права: В названье этом нежность есть и мука. Густела ночь. Сырой была трава И странный запах рассыпала юкка. Что знали мы тогда? И я, и ты? Но в аромате чудилась разлука. Цветут ли нынче вещие цветы - Растения С названьем странным - юкка?

В пустыне, чтобы люди чаще плакали Барханов встали серые горбы, А он - верблюд, капризные каракули Самой природы и самой судьбы. Он - результат борьбы за выживание, Давно гремевших в этом мире бед, Не просит понимания, внимания, Колючкой он питается в обед. Не пить по десять дней случается, Но не возьмут его ни стресс, ни шок, Шагает он, а горб его качается, Свисая на бок, как пустой мешок, Горбатый, а не просит инвалидности, Готов тащить хоть тонну на горбу, И только лишь надменно, для солидности, Выпячивает нижнюю губу.

Бросали гривенники в море Под шум прибоя, птичий гам. Мы их бросали, чтобы вскоре Вернуться к этим берегам. Монета медленно тонула, Сверкала искоркой на дне, А с моря свежестью тянуло И мчался глиссер по волне. Расстанемся, уедем вскоре, А дни, как спицы в колесе, Бросают все монеты в море, Да возвращаются не все. И ночь была. У парапета Был теплоход, как глыба льда. И прямо в море, как монета, Скользила по небу звезда. Был тихий смех, был говор нежный. Как заплатить, какой ценой, Чтоб я сюда вернулся прежний И чтоб не стала ты иной. Но будущее - как в тумане. Чернели лавры вдалеке, Ракушки брякали в кармане И жегся гривенник в руке.

Вокзал, как битва карате В пустой бутылке лимонадной. У светофора буква Т В бездонной дали неоглядной. Ну что понятья и слова? Их просто взял, придумал кто-то. У горизонта - буква А, Как триумфальные ворота. Строй светофоров и антенн, А поезд мчится в звоне, в пенье, В антенне чудится мне Н, В горенье я и нетерпенье. Все, от червя до соловья, Стремимся мы, куда - не знаю, Пишу на стеклах букву Я И тихо слово повторяю.

* * * Я в горсаду затерян, как в пустыне, Я на эстраде летней стал в тени, Пред микрофоном я робею ныне, Ты за язык, горсад, меня тяни. Неловкость в том, что виден каруселям, И всем верандам, тирам и ларькам. Какие чувства в души мы поселим Грядущим дням, не говорю - векам. В стенах есть мыши, у мышей есть уши, И жутко мне и надо рисковать, Я думаю о том, что было б лучше В какой-нибудь каморке напевать. Какой Шекспир, какой еще вам Шелли! Кругом тревожно шебаршит трава, И пол щелястый, и, возможно, в щели Сейчас мои закатятся слова!

В логу заколотили дачи, И по соседству дом забит. Доцент уехал, не иначе, Вон мячик на крыльце забыт. А где-то там собака, лая, Спать не дает мне в поздний час. И вот сижу и вычисляю: А сколько за ночь тявкнет раз? Ну а за год, за два, за тридцать? А если, скажем, за сто лет?! Ах, чтоб те мухой подавиться! Но мух в такую пору нет. Конец! Переметает тропки. Когда в иную эру тут Потомки проведут раскопки, Наверняка они найдут Скелеты хека и минтая, Окаменевший в кружке чай, Найдут, бумажный хлам листая, Стихи вот эти невзначай.

* * * Ну что ж, давайте порыбачим В трескучих радиоволнах. Пусть мир смеется вновь и плачет В избе о четырех стенах. Канцону нежную поймаю, То блюз, то полонез найду. Мелодии с крючка снимаю И в память, словно в лед, кладу. Но что там? Может быть- ошибка? В Маниле, в пальмовой стране, Взметнувшись серебристой рыбкой, Всплыл русский голос на волне. В той песне есть акцепт чуть слышный, Как если бы среди берез Оставила коляска рикши Змеиный след своих колес. Наверно, больно жить в Маниле, Скрывая русскую печаль, Как этот голос заманили В чужую жизнь, в такую даль? Его лесов российских эхо Не повторит в вечерний час - Дошел сквозь радиопомехи, Печалью ранил И - угас.

Мы велики и в то же время малы, Недаром полуостров есть Ямал Растут сегодня всюду неформалы И я, формально, тоже неформал. Пока не поместили в формалине, Проформой мысль не слишком занята, И тянется душа к любой малине, Как в юности, сегодня неспроста, Отведаешь малины - жизнь нормальна И женщины не скажут мне к тому-ж, Что я им муж, хотя бы и формально, А неформально тоже я не муж. За норму я, хотя и за реформы, Хоть далеко теперь окошка свет, А вообще терпим я в смысле формы, Хотя без формы содержанья нет.

Сам свидетель, да и то теперь не верится, Это было в томском цирке до войны, Выступал там человек, имел два сердца: Сердце - с левой, сердце с правой - стороны. Грудь покрытую седыми волосами, Каждый зритель мог послушать в стетоскоп, Дескать, нате вам и убеждайтесь сами: Сердце слева - хлоп, и справа тоже - хлоп. Может, правда, может, это - ловкий фокус, Я в пивной потом двусердого видал. Он кричал, что эта жизнь - такая пакость, В драку лез и нарывался на скандал. Он кричал, что обошлись с ним бессердечно, Что она ушла, а в нем любовь жива, А двусердому любить трудней, конечно, Если сердца два, то горя тоже - два. И когда я остаюсь один под вечер, Старый цирк я вспоминаю без конца, И не спится, и дышать мне вроде нечем, И стучат во мне, бесчисленно, сердца.

* * * Закон в очках был, он курил, Мой документ листая хмуро: - Зачем катался до Курил, То до Днепра, то до Амура. Ну вот лишь выехал я за Шлагбаум - сразу нет доверья, Очки очками, но глаза За ними быть должны, наверно? Я и сказал ему на зло: - Да. Я налетчик и захватчик, И в зубе у меня - дупло, И там пристроен передатчик. И сердце тикает давно, Как с часовым заводом мина, И слуховое есть окно, И слух, и песня у камина.

Там земля с тяжелым содроганьем Внемлет уходящим поездам, И цветы волнением прощаний В привокзальном парке пахнут там. Там я уезжал, не уезжая, Руки жал, хотя я их не жал, Там я провожал, не провожая, Всё, что не вернется, провожал.

Аранжировщики старинных русских песен, Застольных вечеринок колдуны, Цыган-премьер ужасен и прекрасен. Сережка в ухе - ломтиком луны. Серьга качнется и романс начнется, Пять наших чувств и семь гитарных струн, Тебе за эту песню все зачтется, Барышник, шулер, конокрад, колдун, Уходят вдаль печальные кибитки, Ты под телегой будешь ночевать, Звон родников и шелест листьев в скрипке, В гитаре будешь нам передавать.

* * * Зачем, скажите, рифмовать, Взвиваясь выше крыши. Когда двуспальная кровать Зигзаг пружиной пишет? Не Маяковский, даже не… Не Станислав Куняев, И так полно у нас в стране Рифмующих слюнтяев. Вчера собаке я читал Стихи, а также прозу, Но мой “боксер” менять не стал Задумчивую позу. Мол, не питаюсь я травой, К чему все эти сказки? Не надо рифмы кольцевой, Ты дай кольцо колбаски! Нет, я не стихотворец Блок, Я блок дверной, наверно, Ищу я рифмы, словно блох, А на душе так скверно

Ехал в трамвае вчера в половине второго, Многоэтажка была мне в окошко видна, Там возле облака Инга живёт Комарова, Мать, и свекровь, и при этом - ничья не жена! Много чудес на земле, разгадай их, поди ты! ТЮЗы и музы, и шлюзы, и дюзы – такой антураж. Ингу порой провожают ночами такие бандиты - Встретишь случайно и сам всю получку отдашь. Фигли и мигли расплавятся в творческом тигле, Ведь Комарова, не Мошкина все-таки вам! Хоть бы ей памятник, что ли, в округе воздвигли К бронзовым я припадал бы ночами стопам.

Творец эпифор и анафор, Он пёр на красный светофор. Совсем напрасно бедный автор Вступил с лихим с трамваем в спор. Разрезан надвое жестоко Уже в кювете он лежит, До пояса – похож на Блока, А ниже – членаписа – вид.

Ёся Бродский был в восторге От стихов Андреева, Путин сам купил в Мосторге Том стихов Андреева. У английской королевы Два сломалось веера, Опупела и сомлела От стихов Андреева.

ЕСТЬ ЛИ В ТОМСКЕ МЕДВЕДИ?

- Из Томска. Да что-то такое Слыхали. Там климат сырой И нет от медведей покоя, По улицам бродят порой. - Ага, - говорю, - на проспекты И то забредают они, Сожрут у студента конспекты Попробуй, зачеты столкни. А то заплутают в метели, Когда месяцами пуржит, Проснешься, а рядом в постели Медведица важно лежит. Певцы и поэты - без слуха: Ступил им на ухо медведь, В Дом быта пойдешь, там услуга Медвежья. И в пору реветь. Я стану там скоро горбатым; Топтыгины, не мудрено. А вот бы гулял я Арбатом, Издал бы трехтомник давно! А так - ни уменья, ни слога, Оброс я и шерстью, и мхом. Вот, правда, досталась берлога В районе совсем неплохом.

Много с Волочи бездельников прописано в Москве, Ходят, бродят, вспоминая реку Волочь. И окурки, и бумажки рассыпают по траве, И в канавах пузырят гнилую щелочь. Всё описано давно: лунных парков серебро, Рельсы, Аннушкино масло, Патриаршьи. Все описано и все же навострил бы я перо, Если б жил теперь Москве и был постарше. Но ведь даже семь десятков я еще не разменял, Я в Сибири много свел кудрявых елей, И от жен я убегал, и косачей в тайге гонял, И наметил двадцать пять великих целей. А одна из них — пожить хотя полгодика в Москве, Что-нибудь там описать, или описать. Где-нибудь там поваляться на занюханной траве, И себя, и град столичный сей возвысить.

ЗАВИДУЯ БЫВШЕМУ ТОМИЧУ ХУДОЖНИКУ МАРЬИНУ

Тополь у окон рогаткой качает, Марьин с Ганновера не отвечает. Всё надоело Марьину это, Что ему письма и бредни поэта. Где-то в Италии Марьин и Эрна, В море купаются синем наверно. Им улыбаются с пирсов арабы, В попу вцепляются Марьину крабы, Эрне лучи золотого светила Ножки щекочут умильно и мило. Мы в нашем Томске хиреем, стареем, Господи, стать бы хотя бы евреем! Я б в Тель-Авиве под пальмами грелся, Я отпустил бы огромные пейсы. Я бы уехал бы к Дядюшке Сэму, Про Голливуд накропал бы поэму. Марьин тогда позавидовал мне бы! Он в Голливуде-то отроду не был! Снятся мне все негритянские лица, Снится большая, большая столица.

К чему это, Лидия, всхлипы О том, что минуло давно, Смотри лучше видеоклипы,

Так странно там все сплетено. Борец - не поднимешь домкратом - Оброс бородой, как пророк, Фальцетом грустит по утратам, Но я не ругну этот рок. Я помню, как я извивался, Запутанный в сети дорог, Я, Лидия, рокировался, Таков был на свете мой рок. Я так размахнулся широко! Я так промахнулся - ого! Босяк бутафорский из рока Не знает о том ничего.

Главному художнику театра “ Скоморох”, Заслуженному работнику культуры России Любови Петровой посвящается

Я мальчик, но кукольной верен игре, Поскольку - поближе к девчонкам, Немало красивых - у нас во дворе, И стройных, и с голосом звонким. А куклы, как люди, спешат в магазин, Взять ситчика недорогого, А самой красивой - подай лимузин, Иначе полюбит другого. Играем. Ковры травяные вокруг, Тропинки пробиты ногами. Из куколки бабочка вылетит вдруг И станет порхать над лугами. Я вырос и бабочку встретил в пути И куколку сделать пытался, Волшебного зелья не смог я найти И вовсе один я остался. И снова в театре я чувствую боль, Которая не умирает, И каждая кукла волшебную роль Единственно верно играет.

Я чуть от зависти не помер, Когда по теле увидал: Леонтий в городе Ганновер - Бутылки в мусорку бросал. Ведь, что придумали иуды, И очевидно не с добра, У них для каждой там посуды, Своя, особая дыра. Дыра для слова и для чувства, Разложат всё по полкам там, А мы не просим нам искусства Отвесить ровно килограмм! Ты за топор схватился снова Ты изваял из чурбака, Главу доцента Казачкова, Пивной котел, а не башка! У нас в стране всего - без меры, Что ни художник, то - гигант, И не понять им нашей веры И наш неистовый талант!

* * * Кто-то лег в Москве на рельсы, Кто-то там же шляпу съел. На лежанке я пригрелся, Телевизор я смотрел.

Помню в белый дом стреляли, Сел в тюрягу Хазбулат. Ах, в стране такой едва ли Будет мир и будет лад!

Но никак и в заграницу Не уйти, не уползти. Языкам не научиться, Стар я, господи прости.

Только солнышко в окошко, Да у ног моих барбос. Поживу еще немножко, Сколько – это не вопрос.

Лиза не знает словечка нерусского - лизинг, А на прилавках лоснятся Колбасы, сияют, сыры, Рынок - такой бесконечно печальный облизинг, И не заштопать в кармане огромной дыры. Холдинг, маркетинг… Конечно же хочется сала, Джем или имидж намазывать на бутерброд? Гадкий консалтинг вам салом наддаст по мурсалам, Чтоб не разинули более Помадой накрашенный рот.

Гостиницу с громким названьем “Россия”, Имел ресторатор Морозов, Буф-сад, Но славы и радости сердце просило, Стучавшее лет девяносто назад. В Ямском переулке, и грязном и дымном, Где скрипки калиток звучат без конца. Построен театр был с названьем “Интимный”, Считалось, что это причуда купца. Но в зиму, когда заметали метели Иные лачуги до самой трубы, О, как мы летели, и как мы хотели И жизни иной и красивой судьбы! И сцены коробочка людям являла Любовь и коварство, миры и века, И зала с героем порой умирала И вдаль улетала, куда-то в века. И не было больше - балкона, галерки. Будь отроком юным, и будь ты седым, Здесь все мы актеры теперь и актерки, Трезвы, как монахи, и пьяные в дым, Актеры, хотя без имен и без отчеств, Творцы, созидатели, хоть и на час, Всех ваших чудачеств, всех ваших пророчеств, За что и молиться готовы на вас!

Проснулся ночью, вот, пришли И у дверей с отмычкой бьются, Хотя б Есенина прочли, Поэтам деньги не даются. Ведь только слава, что - поэт, Нельзя украсть пристрастье к думам, Так, мельник шумом был богат, Но не богат я даже шумом. Зачем в замок пихали гвоздь? В моих шестнадцати карманах - Негодных рифм большая горсть Да пара образов туманных.

А если в яме я сидел порой, Себе я говорил, что я не трушу, И эта яма может быть горой, Её лишь надо вывернуть наружу

Елань, Уржатка, Заисток, Пески, Свет в Королёвской роще - королевский, И с детства сердцу моему близки: Шумихинский, Затеевский, Нечевский. Зимой я счастлив, летом и весной, Мой город самый в мире расчудесный! Здесь мышке отдал зуб я костяной, Чтобы она дала взамен железный. Ах, переулки томские! Холмы! Крутые спуски и лихие взвозы. Катанье с горок посреди зимы На льду речном, сверкающем в морозы. Тут сто ворот и все - на огород, Вот муксуны - в плетеной коробушке, Вон в проруби купается народ, А после обтирается в теплушке. Набегаться, напрыгаться и спать, Пускай всю ночь свистят в проулке шайки, Счастливый дом - Тверская, номер пять Недалеко от речки от Ушайки. Но, как река - покрыто сердце льдом. И жизнь прошла. Пока я был в отъезде, В края чужие убежал мой дом, Хоть вообще-то он стоит на месте. Он был один такой, а дело в том, - Там я любил, и там меня любили. И всех, кого уж нет, запомнил дом. Ах, что за люди в доме жили-были. Но сколько хочешь можно тосковать: Иная мебель в нем, иные дети. Сгорела в печке моя детская кровать, Все дневники, альбомы, все на свете. Уж сам забыл, что было здесь со мной, Что пребывать в стенаньях бесполезных? Я мышке дал здесь зубик костяной Взамен имею полный рот - железных. Был рок со мной избыточно жесток, Но что мне было вправду интересно: Елань, Пески, Уржатка, Заисток, Шумихинский, Затеевский, Нечевский.

В Сибири не жарко, ведь Томск - не Бомбей, Не Рим, не Венеция даже, Весной с чердака прилетит воробей Комочком промасленной сажи. Не всё, что хотел, написал и сказал. Имею и залу, и спальню. Но тянет весною опять на вокзал, Чтоб спать на скамейке вокзальной. Мне менторы били под дых и в ребро И делали здесь примечанье, Мол, ты уясни, что слова - серебро, А золото - это молчанье! Быка ободрали, и вот - барабан. Под ветром тростинка запела, Расческу с бумажкой прижмите к губам, И то - музыкальное дело. Молчания мир не снесет никогда. Стреляют грома, словно пушки, В ручьях и речушках воркует вода, Лепечет листва на опушке. И дырка, которую выроет крот, Немедленно в рот превратится, И рот закричит, завопит, запоет, А в небе откликнется птица. Весомому слову не я господин, Но жизнь подсказала мне тему, И на ухо шепчет вокзал “Томск-один” Последнюю в жизни поэму.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎