от склепа к пантеону: Малькольм Брэдбери "В Эрмитаж!"

Так или иначе, это последний роман Малькольма Брэдбери, опубликованный по-английски в 2000-м году и переведенным на русский в 2003-м. По своей жанровой природе это в большей степени роман-фельетон, чем "В Эрмитаж!" напоминает "Профессора Криминале", с которого в 1995-м началась моя доходящая иногда до нездорового фанатизма любовь к этому автору: почти детективная интрига, раскручивающаяся через путешествие персонажей, которое вместе с тем носит характер не только перемещения в пространстве, но и во времени, а то и другое, пространство и время, являются для Брэдбери по преимуществу пространством и временем культуры. С другой стороны, культура для Брэдбери, в отличие от некоторых других писателей-интеллектуалов с хорошей литературоведческой подготовкой, не существует вне истории, они вписана в нее и составляет ее часть, пусть даже лично для Брэдбери и, вероятно, для любого из его поклонников, наиболее интересную. А культура, таким образом, является не самоценным, обезличенным явлением, но чем-то вроде "подушки безопасности" при перманентном столкновении отдельной человеческой личности с историей. Человек в истории - главная тема Малькольма Брэдбери. Но его интеллектуальные "квесты" строятся совсем по иному принципу, нежели, скажем, т.н. "романы" Умберто Эко. Брэдбери не собирает разрозненные сведения и не ставит задачу объединить их занимательной интригой. Для него первична сама по себе история героя или героев, микро-истории как часть макро-истории (Эко совсем не интересует микро-история, его персонажи - пустышки, марионетки в руках автора, ни у него, ни у читателя не вызывающие эмоций, за исключением, разве что, героя-рассказчика из "Острова минувшего дня"). Поэтому вместо "исторических романов" Эко он чаще всего работает в жанре, близком к роману-фельетону. При этом из известных мне его книг романом-фельетоном в более или менее прямом смысле слова можно назвать только куцые и достаточно одномерные - при этом уморительно смешные - "Сокращения". Главные же его книги, а "В Эрмитаж!", вышедший в год смерти Брэдбери, можно рассматривать еще и как "последнее слово" автора, это парадоксальный, остроумный и совсем ненатужный сплав фельетона с трактатом, актуальной сатиры с осмыслением природы бытия человеческого как в культурной, так и в социально-политической реальности. В романе, который по-русски переведен как "Историческая личность" (на самом деле там игра слов, потому что герой - историк и социолог), сатирическая линия доминирует. В "Профессоре Криминале", как мне сейчас припоминается - обожая эту книгу по памяти, я не открывал ее за последние 15 лет ни разу - фельетон и трактат сосуществуют на равных, но во многих случаях в параллельных плоскостях. В этом смысле структура романа "В Эрмитаж" - намного более сложно организована.

Действие развивается в двух исторических планах. Главный герой "исторической" сюжетной линии - Дени Дидро, отправляющийся в Петербург по приглашению императрицы Екатерины. Герой "наших дней" - сам автор собственной персоной, получивший приглашение поучаствовать в научном проекте "Дидро", предполагающем, в частности, путешествие в Петербург из Стокгольма на пароме. Дидро оказывается в Петербурге в момент, когда в России лютует Пугачев. Проект "Дидро" по стечению обстоятельств выпадает на дни октября 1993 года, пик противостояния Ельцина и Верховного совета. Такой "стереоскопический" взгляд западного интеллектуала на Россию разных, казалось бы, веков, позволяет Брэдбери выделить неизменные, на его взгляд, черты этого явления. Но к фельетону о России и русских, равно как и к изложению биографии Дидро, роман не сводится. Дидро для Брэдбери - репрезентативная фигура эпохи Просвещения, Разума, автор Энциклопедии. И от него идущими рамками "Просвещения" современный писатель пытается измерить сегодняшнее состояние ума.

Система двойников не ограничивается аналогиями между рассказчиком и главным героем. Петербург - "город двойников, "наши самые знаменитые книги - это книги о двойниках" - говорит гостю библиотекарь Галина Соланж-Ставаронова, старая петербурженка с французскими корнями, принимающая делегацию "интеллектуальных пилигримов" и в основном имеющая дело с автором-повествователем, пожелавшем осмотреть закупленную когда-то Екатериной библиотеку Дидро, то есть в каком-то смысле выступающую современным "двойником" Екатерины, а в каком-то - ее антиподом, поскольку Галина лишена всяких полномочий, пережила гибель репрессированного мужа и на собственном энтузиазме пытается привести в порядок остаток книжного собрания, а впоследствии рассказчик сообщает о ее смерти вскоре их встречи. Двойники, однако, в романе связаны с традициями не только Достоевского, но и в первую очередь самого Дидро, любителя драматических диалогов, где он отдавал сразу нескольким спорщикам свои собственные противоречивые идеи, выступая таким образом одновременно в качесте Я и Он.

Сатирический, фельетонный план в романе тем не менее важен, поскольку Брэдбери не впервые обращается к материалу, связанному с Восточной Европой - он уже делал это и в "Профессоре Криминале", и, особенно удачно, в "Обменных курсах", самой моей любимой, пожалуй, из его книг:

Понятно, что прорастая через обе повествовательные линии, сатира на Россию и русских приобретает более обобщенный, вневременной, универсальный характер. "Очаровательная и коварная самодержица российская вновь натянула на себя маску либерализма" - предупреждают Дидро, собравшегося к екатерининскому двору. "Пленные шведы и русские крепостные закладывали фундаменты, крепили балки, сотнями и тысячами тонули в финских болотах. Городом на костях начали называть несравненное творение Петра. Однако же не только узники российского гулага, но и веселые голландские ремесленники возводили чудо-столицу" - характеризует Брэдбери предысторию возникновения Петербурга, уже здесь перекидывая мостик к 20-му веку, подчеркивая, что "гулаг" как явление не был изобретением Сталина, а существовал в России всегда, очень незначительно и по большей части технически видоизменяясь. "Кругом громадные дворцы, светящиеся желтым, розовым, голубым сквозь покрывало из хлопьев летящего снега. Некоторые уже разрушаются, фундаменты других красавцев в венецианском стиле гниют в болотистой почве, третьи уже почти утонули в грязи. Многие - чистой воды иллюзия. Жилища графов и баронов напоминают шалаши, классические фронтоны украшают входы в деревянные сараи" - таким город предстает взгяду Дидро. Сам рассказчик с не меньшим изумлением наблюдает, как за роскошной "витриной" порта при первом же приближении к городу становится очевидным все его убожество. Не оставляет без внимание автор и православную церковь как она есть, вкладывая в уста героя, веселого безбожника, следующее наблюдение: "Всю жизнь Философ спорил и бранился с Ним, как со старым знакомым. Но тот Бог говорил по-французски. А здесь он объясняется на странных наречиях и принимает странные обличья. Отовсюду глядяд с образов нарисованные лица Его бесчисленных святых и апостолов. Его священники и епископы - бородатые фанатики. На мусульманского мулл такой поп похож больше, чем на католических аббатов и монахов, которых Философ знает как облупленрных: хитрые, лицемерные прелаты вроде родного его брата; изощряются, угождая разом Богу и королевскому двору, в погоне за почестями и славой. Здешние напоминают шайку разбойников, к близкому человеку такого священника поздней ночью, пожалуй, и звать побоишься. А староверы - те для французского рассудка и вовсе непостижимы. Стоит преподнять легкий покров просвещенности - из-под него полезет дремучее суеверие". Под впечатлением от увиденного в Петербурге Дидро пишет в письмел любовнице Софи Волланд: "Наверху - блеск и пустота, внизу - пустота и отчаяние. И лишь посередине тонкая прослойка иллюзий и надежд". Что это за "тонкая прослойка иллюзий и надежд", которым, как совершенно ясно, не суждено материализоваться - тоже вполне очевидно. Особенно при сопоставлении "исторического" плана с "современным": "С российскими начальниками всегда так. Сегодня они - милейшие и приятнейшие люди, а завтра - тираны и деспоты.- В зависимости от того, какая партия у власти?- А вот это на самом деле безразлично. Какая бы партия ни пришла к власти, командуют обычно одни и те же люди. Бывшие пламенные коммунисты сегодня руководят свободным рынком. Те, кто сегодня поднимает тосты за международное сотрудничество, когда-то репрессировали инакомыслящих. Начальники полиции сами организуют большинство преступлений. Это очень простая система. Дарвиновская. Звериные уловки. Выживает наиболее приспособленный. Тот, кто сумеет оседлать тигра истории" - этот диалог из "современного" плана был бы вполне уместным и в плане "историческом", с небольшой терминологической правкой. За происходящим в России герой-повествователь наблюдает по телевизору - к моменту прибытия в Петербург основные московские события уже вступили в завершающую стадию: ". Дела в Москве лучше не стали. Царь Ельцин - вот он, пластика подвыпившего робота - изволили отбыть на дачу, но сперва велели отключить в Белом Доме воду, канализацию, свет, отопление и телефоны" (. ) "Дума больше не высказывается в поддержку парламентской демократии: на витрине опять старинный русский набор из национализма, милитаризма, славословий КГБ и гулаговской дисциплине. (. ) В чем бы ни состояла суть нашего проекта, совершенно ясно, что сейчас он глубоко неуместен: просто безумие соваться в гущу исторических событий, слишком реальных, слишком хаотичных для этой высоколобой академической прогулки. Здравый смысл подсказывает мне, что время набега на бывшую территорию Просвещения выбрано предельно неудачно и придется от него отказаться". Из наблюдений автор делает соответствующие выводы: "Тяга к крайностям - русская национальная особенность, мистицизм - правило, а стремление не жить, а делать историю - принцип. Русские живут с постоянным сознанием своего исторического предназначения, оно заставляет их поглощать целые материки, преобразовывать природу и заселять пустыни, но не прибавляет им человечности" (. ) "Что бы ни произошло в России за последние несколько дней - а без необходимой дистанции все равно не понять, что же это было на самом деле: трагедия, кризис или просто очень большое несчастье - на первый взгляд мало что изменилось. В битве между апатией и утопией вновь победила апатия".Особое значение в этом смысле имеют диалоги с Галиной, где оценки звучат и с другой стороны - но еще более жесткие:- Вы же видите, как обстоят дела в России. Плохие времена миновали, пришли еще худшие. (. )- Но Ельцин удержался?- Да, у него все в порядке. у него всегда все в порядке. И будет в порядке, даже если от России ничего не останется.- Звучит не слишком оптимистично. - Какой тут оптимизм? Я русская. Я живу в стране безумных надежд, длинных очередей, лжи и галлюцинаций. Говорят, что Россия никогда не имела счастливого настоящего - только мрачное прошлое и светлое будущее. И вот мы поверили очередному безумному лидеру, очередному лжецарю. Мы привыкли к репрессиям. Мы - народ, который ввел равенство в нищете. Мы хотим одного - чтобы какой-нибудь сильный человек сказал нам, что делать. Ельцин - да, он удержится, потому что все остальные еще хуже. Но, может быть, теперь вы поймете, почему я предпочитаю проводить свои дни в обществе Вольтера и Дидро. (. )- Запомните: теперь коммунисты ушли, и в России станет лучше. Это правда, mon cher, поверьте мне.- Да, Галина, я верю вам. Конечно, я вам верю.- А почему вы мне верите?- Потому что я плохо знаю Россию и мне хочется вам верить, вот и все.- Хотела бы я сама себе верить.

Россия - источник постоянной опасности или, по меньшей мере, неустойчивости, нестабильности, тем она по-своему и притягательна для интуристов с гуманитарными наклонностями и мечтающими о переустройстве мира. Вспоминая свою неудачную авантюрную попытку визита в Ленинград из Хельсинки еще в 1960-е, герой-рассказчик попутно замечает: "Финляндия не привыкла к миру - слишком близко была Россия". Иронической издевкой звучат вполне искренние, просто чересчур дипломатичные оценки спутника героя, одного из участников проекта "Дидро" дипломата Андерса, насчет перспектив культурных контактов с русскими: "Но если предположить, что жизнь в России когда-нибудь приблизиться к тому, что многие называют нормой, могут открыться кое-какие небезынтересные возможности".

По пути в Петербург, еще на пароме, герой сталкивается с Татьяной из Пушкина, которая служит официанткой, но оказывает отдыхающим и сексуальные услуги. А уже непосредственно в Петербурге знакомится с неким Русланом Чичиковым, чей род деятельности оправдывает говорящую фамилию, что стиль общения больше напоминает не Чичикова, а Ноздрева.

Однако что касается субъективным впечатлений главных героев, то не все так однозначно ни в современном, ни в особенности в историческом плане. Екатерина, какой ее видит Дидро (как это себе воображает Брэдбери) в теории воплощает чуть ли не идеал монарха, просто российская действительность, с которой она вынуждена иметь дело, настолько далека от идеала, что не выдержала бы столкновения с ним. "Вы можете смело поведать миру, что мои идеалы выше моих деяний" - понимает и сама Екатерина. Тем не менее после бесед с самодержавной императрицей французский философ заключает: "я приехал в дикую Россию из свободной Франции, приехал рабом. Но покидая страну рабов, я чувствовал себя свободным человеком" - впрочем, он ведь известный любитель парадоксов. Ему отчасти вторит и современный рассказчик: "Если вы спросите, понравилась ли мне Россия, - я не смогу ответить. Наверное, я ехал туда в погоне за чем-то очень важным, но на поверку иллюзорным, меня влекла какая-то мечта, прекрасная, но несбыточная. Но иллюзия рассыпалась в прах, а действительность обезоружила, обескуражила, сбила меня с ног совершенно новыми представлениями о разуме и безумии, справедливости и порядке, добродетели и пороке. Россия - невероятнейшая из стран. Ее населяет загадочный народ, зачарованный обещаниями чудесного будущего. Русские - как призраки, они запутались в паутине своей истории, они смотрят назад, в темноту, и жмурятся от яркого света будущего. Слишком много фантазий одновременно теснится в их бедных головах, слишком много вождей самозванцев зовут их за собой, слишком много деспотов уже мучили и обманывали их, слишком много революций им пришлось пережить. Это люди, обреченные ежедневно переживать наводнения и землетрясения и никогда не чувствовать под ногами твердую почву".

Особенно интересно, каким образом Малькольм Брэдбери проецирует на 18-й век противостояние России и Америки, ставшее по-настоящему актуальным лишь в веке 20-м. Дидро и Екатерина упоминают Америку в своих беседах. А по возвращении в Париж Дидро знакомится посредством Бомарше с Бенджамином Франклином. "Россия не молода, это лишь видимость - увещевает друга Бомарше. - Правильные мотивы привели вас в неправильное место. Северная Америка - первая попытка создать человеческую цивилизацию с нуля, сбросив время тысячелетней истории". "Быть может, - развивает ту же мысль сам Дидро - хоть раз человечеству удастся создать республику, которая сумеет опровергнуть единый для всех закон, записанный в небесной Книге Судеб, - "Закон единый для всех вещей, людей, обществ на этой планете: мы рождаемся, достигаем расцвета, клонимся к закату - и умираем". Дидро рекомендуют одарить своими рекомендациями американцев:- Но на титульном листе надпись: "Ее Величеству Екатерине, Самодержице Росийской" - сомневается Дидро.- А вы зачеркните и напишите: мсье Джефферсону, штат Луизиана.

Тема противостояния, но и содружества философа и монарха в историческом плане, проецируясь в план современный, расширяется до проблемы места интеллектуала в сегодняшнем демократическом цивилизованном обществе. Двуплановое повествование позволяет проследить всю динамику с древних времен до наших дней: "Общеизвестно, что короли и философы испокон веков испытывают тягу друг к другу, интеллект тянется к власти и наборот. Правда, их союз не всегда удачен. Аристотель учил уму-разуму Александра Македонского, Сократ - золотую молодежь Афин. Увы, и для того, и для другого кончилось это печально". Основная категория философии Просвещения - Разум. "Разум и Гуманизм - ключевые для этого времени понятия; разум - превыше Бога, материи, государства. Священнослужители больше не в почете, их место заняли философы". К чему это привело к концу 18 века в политической практике - известно. "философы, - подмечает Малькльм Брэдбери, - однако же, уцелели. И не просто уцелели, они стали властителями дум нового столетия. Они - скажем, большинство из них - пережили кровавую баню, а некоторые даже прославились как народные герои. Они цвели, они процветали. Они превратили разум в волю, волю в бытие, бытие в ничто. Они просвещали, они спорили, они критиковали. Они рассуждали о соотношении мысли и действия, государства и личности, истории и рока, рассудка и безумия, порядка и хаоса, об ограниченности языка и границах мира. они не боялись заглядывать в темную бездну неведомого и тосковали по свету. Они существовали, но не жили, жили, но не существовали. Они говорили, но понимали, что не все можно выразить словами".

Чем ближе к современности, тем фигура философа рисуется в более сатирических и гротескных тонах. Когда-то А.М.Зверев в статье о Брэдбери охарактеризовал героя "Исторической личности так: "не просто типичный, а знаковый для воссозданного времени, для известного момента истории, когда все пути были открыты перед теми, кто выучился бравировать вычитанной из книжек левизной, интеллектуальной свободой, антибуржуазностью, оставаясь агрессивным мещанином по жизненным приоритетам и поставленным перед собой реальным целям". Образцом такого современного мега-интеллектуала становится в романе "В Эрмитаж!" Жан-Поль Версо, в беседах с рассказчиком еще на пароме бесстыдно раскрывающий свою сущность и даже любующийся при этом собой:- Дело в том, что я занимаюсь деконструкцией. Этим я зарабатываю на корм для своей кошки. В частности, я деконструирую Великие Нарративы такого крупного проекта, как Век Разума.(. )- Вы враг разума, верно?- Да, - отвечает Версо, прикоснувшись к своему Я ЛЮБЛЮ ДЕКОНСТРУКЦИЮ. - Как и любой разумный человек. А вы?- Я - нет. Боюсь, я всего лишь старый либерал-гуманист.- Тяжелый случай, - констатирует Версо. - И все же позвольте мне переубедить вас (. ) Сейчас я вобью последние гвозди в гроб Просвещения. Прежде всего, разум оказался совсем неразумным, верно? Фактически он привел прямиком к Французской революции, то есть к первому массовому кровопусканию и всеобщему опустошению, которые и есть главные приметы современности. В результате народились Вико,оспоривший идею разумного прогресса, и Кант, раскритиковавший чистый разум и показавший, что объективного знания не существует. Потом Шопенгауэр доказал, чтонашими мыслями движет не разум, а воля. А потом - Кьеркегор и прыжок в темноту: нет больше способов отличить бытие от ничто. А за ним - Ницше и полный триумф иррационального. Вам уже страшно?- Очень.- Отлично. А ведь еще ничего не случилось. Но вскоре, вскоре - Хайдеггер и полный коллапс метафизики. Потом Витгенштейн и - нет, лучше помолчим. Короче, экзистенциальный абсурд. И вот - мы приходим туда, куда в настоящий момент стремимся.- Куда именно?- К Мишелю Фуко и полной утрате субъекта. Помните, что он писал в последнем абзаце "Порядка вещей"?- Смутно.- Ладно. Цитирую не дословно, но при вашем подходе к цитированию как раз по вкусу. ЧТо-то вроде: "Идеи разума исчезли из мира так же быстро, как и возникли. Сегодня мыслящий человек подобен лицу, нарисованному на песке у самой кромки волн. Еще мгновение - и все смоет приливом". У самого автора по поводу современной философии и в целом современного гуманитарного знания иллюзий нет: "Годы скитаний по фронтам беззаконного постмодернистского воображения научили меня понимать смысл этих ключевых слов. "Концептуалисты" означает: шибко задумываться не стоит, мы и без того круты, что-нибудь да получится и мы дадим ему имя искусства. А "постмодернисты" означает: понимаете, мы все вместе ищем спонсора, который это оплатит". Показателен в этом смысле момент, когда рассказчик засыпает на концерте авангардистов-минималистов - к священному ужасу своих шведских коллег. Тем более абсурдным кажется сохраняющийся несмотря ни на что высокий статус гуманитария в современном мире:"Философы все еще нужны. - говорит все тот же Версо. - Поглядите-ка на Францию. Они там реально уважают всех этих ребят, которые толкуют про Смерть Субъекта. Знаете, им даже обеспечивают бесплатный проезд по железной дороге. (. ) Знаете первое правило академической науки? Дареному коню в зубы не смотрят"Версо констатирует наступление "эры тьмы", когда "знания доступны, а познать их невозможно". Сатиру на академическую науку представляет собой и рассказ о заседаниях участников "проекта Дидро" на пароме", где рассказчик выступает с "докладом", который таковым не является по его собственному признанию. И хотя согласно убеждениям Версо между научным исследованием и обычной небылицей принципиальной разницы нет, фактическая все-таки имеется, опять-таки чисто "шкурная": "Под научное исследование можно получить грант, а под рассказывание небылиц - нельзя".

Впрочем, в историческом аспекте роль философа также зачастую является ложной или, как минимум, двусмысленной. О Вольтере: "В его богатстве - на фоне притязаний на статус вечного гонимого - есть что-то загадочное" - размышляет за своего героя автор романа. Напутствуя друга Дидро перед поездкой в Петербург, Мельхиор Гримм предупреждает его:- Говорю тебе, она преклоняется перед Разумом во всех его проявлениях. Ограничений немного: она просит лишь не отрицать существования Бога, соблюдать приличия и не угрожать ее власти.- Иначе: да здравствует Разум - но в пределах разумного. Иронически воспринимает своего собеседника-оппонента и сама Екатерина:ОНАА вы смогли бы противоречить монарху?ОНЕсли он того пожелает. (. )ОНАЛежа в мягкой постели, легко мечтать о новом обществе и о прогрессе человечества.(. )ОНАЕсли вы добьетесь успеха, не захотят ли свободные люди избавиться от монархов, которым вы набиваетесь в советчики?ОНОбразованным, просвещенным гражданам в первую очередь необходимы сильные вожди, которые помогут открыть им то благородное и разумное, что заложено во всяком человеке.ОНАНачинаю сомневаться, что вы хорошо знаете жизнь, мсье философ. Могу показать вам сколько угодно людей, которые родились и умрут законченными негодяями.ОНОни просто не достаточно образованны, Ваше Величество.ОНАМогу показать вам высокообразованным негодяев. Могу предъявить отъявленных головорезов с докторскими степенями из Тюбингена.ОНЭти люди учились ради степени, а не во имя разума. Они не настоящие мыслители, мадам.ОнаПо правде сказать, я сомневаюсь в разумности мыслителей. (. )ОНАТрагична судьба государей, решившихся ратовать за всеобщее благо. Кориолан, Риенци, Годунов. Потому что ваши распрекрасные простые люди превращаются в звериную стаю, в обезумевшую толпу (. )Своим умом! У них один ум - мой. Я думаю за всех, иначе бы они все перегрызлись. Любой русский только и мечтает обмануть, ограбить, убить всех остальных. Я - единственное звено между кнутом палача и реками крови.

Дидро, впрочем, был не только философом, но еще и писателем, сочинителем и рассказчиком историй, в том числе "Нескромных сокровищ", которые Брэдбери остроумно сравнивает с "Монологами вагины". Его "доклад, который не является докладом", посвящен Лоренсу Стерну и к Дидро имеет косвенное отношение, но все-таки в итоге рассказчик делает вывод: ". Конец рассказа - вовсе не конец рассказа. Это просто открытая дверь в следующую историю". Литература, таким образом - это "шоу мертвого писателя перед аудиторией живых читателей" Эта мысль перекликается с утверждением Жака-фаталиста, персонажа Дидро, точнее, ею навеяна: "единственная законченная история записана в небесной Книге Судеб".На это утверждение, впрочем, как и на любое другое, находится свое возражение. Брэдбери строит свой роман как перекрестный диалог эпох, где у каждого времени есть свои монархи и философы, свои фанатики и шарлатаны, свои мечтатели и свои практики. Показателен в этом аспекте диалог Дидро и Екатерины, состоявшийся, по версии Брэдбери, на сороковой день визита философа:ОНЕсли бы в моей власти было создать собственный мир, я не придумал бы ничего, похожего на этот. (. ) Эту скорбную юдоль? Ни за что! Я изобрел бы мир без поражений и без боли, без законов и без морали, которые сковывают нас, запрещая любые удовольствия и порицая идеи. Будь я свободен, я создал бы свободу.ОНАНо какой же в этом смысл? Если все остальные - лишь иллюзия, кто же будет наслаждаться вашим идеальным миром?Писатель Дидро у Брэдбери не то что значительнее Дидро-философа, правильнее сказать, философия автором романа "В эрмитаж!" рассматривается как часть литературы, а литература - как бесконечное порождение одной книги из другой, одного автора из другого: "Книги рождают книги; начинается с чтения - а в результате рождается еще один писатель. Одна книга становится автором другой". Что, кстати, нимало не противоречит концепции о Смерти Автора. В какой-то момент царица и философ заспорили о финале рассказанной истории:ОНАНо какой же из них верный?ОННикакой. Ведь слушатель - такой же творец, как и рассказчик.

Для стороннего наблюдателя Малькольм Брэдбери демонстрирует не только глубину выводов, но и фантастическое знание чуждого ему российского бытового и исторического контекста. Хотя, конечно, в книге иногда встречаются и небесспорные обобщения, вроде того, что "Из Дидро вышла вся русская литература" (в контексте романа эта мысль получает некоторое обоснование, но убедительное в лучшем случае на уровне беллетристическом, никак не историко-литературном), и в очень странном свете поданные исторические факты: "Дворяне объединились, чтобы не допустить до власти Николая I, потому что предпочитали его более симпатичного брата" (про декабристов);"Царь создал Временное правительство, а сам возглавил армию. " (про 1917 год) и т.д. А также очевидные стилистические ошибки, допущенные переводчиком или редактором ("Все городские каналы, а частично и река, полностью замерлзи") и попросту опечатки (фамилия Бецкой иногда пишется как Бетской, как, например, на стр. 459). Ну и сама оценка Дидро как "самого очаровательного из философов, ныне, увы, забытого" явно не соответствует действительности, учитывая, что Дидро ныне как никакой другой из философов любых эпох часто становится персонажем романов, пьес и фильмов. Такие оплошности, впрочем, помимо того, что они попросту мелкие, оправдываются еще и концепцией книги, где на любое утверждение находится возражение, ничуть не менее справедливое.

"Я грешен (. ) Я слишком много говорил. - вкладывает Малькольм Брэдбери признание в уста героя своего последнего беллетристического сочинения. - Я был рожден, чтобы болтать глупости и проповедовать истину. (. ) Мудрым я не был никогда. Меня приводил в восторг мир идей, радовала игра воображения, возбуждали фантазии. Я любил драмы и драматические диалоги. Мне нравилось делать правым то одного, то другого персонажа.Что есть автор? Увенчанный лавром триумфатор на залитой светом сцене или простое перо, безвольно мечущееся по белым страницам, ничего не утверждая, ни на чем не настаивая, лишь умоляя читателя о поддержке и понимании? Что есть смерть? Вечная тишина, погружение в пустоту - или начало существования в памяти Потомства, начало путешествия от склепа к пантеону?"

"Дидро понимал - пишет Брэдбери во вступлении "от автора" - что История - не что иное, как жалоба прошлого на настоящее, но при этом прошлое, настоящее и будущее способны перемешиваться и проникать одно в другое". Но это том случае, когда будущее есть. Брэдбери как, по его собственному утверждению, старомодный либерал-гуманист, разумеется, обязан верить в будущее человечества, и непременно в светлое, пусть и отдаленное. В то же время как объективный и здравомыслящий наблюдатель он рисует картину, которая вне умозрительного либерального контекста сойдет за апокалиптическую. Вот как он описывает петербургский порт начала 1990-х:

"Жду в окружении татар, снабженных швейцарскими удостоверениями личности, албанцев, гордо размахивающих новенькими британско-гонконгскими паспортами, вьетнамцев, смело объявляющих себя норвежцами. Удивителен и состав семей: дети существенно старше родителей, братья и сестры разных национальностей и разного цвета кожи. Что поделаешь - мы живем в мультикультурные времена. Мир превратился в гигантский плавильный котел, а личность теперь предмет сделки. Добавьте к своим документам пачку мятых рублей, и пусть ваша история будет сколь угодно неправдоподобной (а от истории никто и не ждет правдоподобия), ничего - сойдет: в наши дни сгодится любая история".