Без штанов: колонка Александра Добровинского

Многим он казался сделанным из мрамора, как римские статуи. Но я хорошо знал и его, и его жену, и поэтому представлял его скорее фаянсовым, как унитаз в нашем институте. Он был старше меня на два курса и учился на заочном. В свободное от спекуляции время Миша работал третьим режиссером во Втором творческом объединении «Мосфильма». То есть он не только порол ерунду с утра до вечера, он еще ее снимал. В то лето начала семидесятых бизнес по скупке долларов, франков, марок и прочих итальянских лир на центральных улицах Москвы шел довольно успешно. Однако к такому удару судьбы в область незащищенных гениталий Михаил был абсолютно не готов.

Итак, в июне на Стриту – как тогда называли улицу Горького, ныне Тверскую, – высадился десант шведов. Одного звали Свен, другого Ян. Шведы бодро говорили по-английски и даже улавливали русский (язык врагов учат в армии), заигрывали с девушками, фланирующими у кафе «Московское», и вскоре местной фарце стало понятно, что Тре-Крунурам нужна крупная сумма рублей в обмен на доллары. От ревности и недоступности этой лакомой операции спекулянты напрягались.

Дело в том, что такой суммы для немедленного расчета с собой ни у кого не оказалось. Один лишь мудряшка (не от слова «мудрый») Мойшеле якобы обладал искомой величиной в наличии. Коллеги вытолкнули Мишу на сближение с фирмой. Наступала развязка.

Шведы достали огромную (по тем временам) пачку денег. Миша – небольшую сумку с рублями и открыл ее для демонстрации шведам. Шведы заглянули внутрь, и ходячий валютообменник немедленно получил прямой в голову с дальнейшей серией ударов по печени и почкам. Мойшеле был мальчик мужественный и обоссался от страха, не снимая штанов, чтоб не показать врагам ужаса на своем неарийском лице.

Что же произошло? Шведы Свен и Ян выглядели как шведы, но были эстонскими залетными кидалами из Таллина. Тщательно собранная аккуратная «кукла» из долларов тянула на сто тысяч рублей. Миша, который до тысячных высот еще никогда не поднимался, встал на тропу бизнеса с заднего прохода в кафе «Московское». В спортивной сумке «Аэрофлот» лежали тысячи рублей в банкнотах, вышедших из употребления в 1961 году при деноминации: большие такие бумажки с портретом Ильича, на фиг в описываемом году никому не нужные. Спалившиеся шведские эстонцы, обидевшись, что за их красивую «куклу» какой-то гад решил двинуть фуфло, били Михаила очень умело, но слишком долго и без фантазии. Через пять минут местные менты сгребли всех: пострадавшего, «шведов», «куклу» имени столицы США города Вашингтона, сумку с Ильичами, два режиссерских сломанных ребра, кровоточащий нос и, конечно, обоссанные джинсы Levi’s.

Миша позвонил мне из милиции и попросил помочь чем и как можно, а пока он где-нибудь посидит до суда, хотя ему это явно не нравилось. Я связался по междугородней с телеграфа с одесским дядей Фимой, который мог все, и объяснил ему, шифруясь от КГБ, что мой приятель попал в историю, при которой в настоящий момент он «не стоит и не лежит, а как-то находится посередине этих процессов». Одесский родственник на то и родственник, чтобы понимать с полуслова любимого племянника. Дядя Фима перезвонил мне на следующее утро и, поддержав свое реноме все умейки, продиктовал телефон некоей Ларисы. Лариса была плохим адвокатом, но время от времени жила с заместителем генпрокурора, которому, видно, сильно нравилась. По крайней мере больше, чем законно обретенная на освоении целины в конце пятидесятых жена. По фильмам я знал, что на целине были трудные и голодные комсомольские будни.

Лора вошла в квартиру через пять секунд после своей груди. Это если считать вслух и небыстро. Грудь находилась на довольно ладном теле, но полностью затмевала все впечатления от остального, хотя над ней возвышалась симпатичная кучерявая блондинистая голова в круглых темных очках. Я сделал нам кофе и рассказал ситуацию с приятелем. Лора попросила к кофе коньяк и сняла очки. На голубом глазу, вернее, на его заплывшем остатке, царил замечательный и добротный синяк.

Адвокат объяснила, что ее почти жених номер два – первый секретарь райкома то ли Москвы, то ли Подмосковья – утром погладил большевистский кулак о лицо любимой с поэтическим сопровождением: «Теперь ты, сука, к своему легавому месяц не покажешься. » – очевидно, имея в виду прокурора. Надо думать, приревновал по каким-то причинам. Хотя мог иметь в виду и некоего генерал-полковника МУРа. Кто их, глупых ревнивцев, разберет.

Я плел ахинею о том, что нас обслуживают одни мужики. Мне даже было стыдно.

Короче, Лариса мне понравилась как адвокат и вообще. Ее позиция при подготовке к процессу впечатляла, особенно сзади, но, несмотря на это, Мойшеле выпустили только через неделю, а еще через месяц они поженились – когда глаз окончательно прошел. Думаю, что к этому времени исчез и удивительной красоты кровоподтек слева от седалищного нерва, поставленный уже, кажется, ногой из МУРа. Но спрашивать об этом молодых было не очень удобно. Лора была старше Миши на десять лет и с высоты своего стажа увидела в нем выездную еврейскую визу и будущее крупного афериста. Он, в свою очередь, расписался с ней из страха когда-нибудь жениться по любви. Короче, брак имел все основания быть крепким.

Прошло несколько Олимпиад и солнечных затмений. До меня долетали слухи, что Левис (прозвище перешло с Михаилом все границы) прекрасно адаптировался в новой среде: взял фамилию жены – Котлетин, в Германии купил за недорого титул барона и таким образом сделался еще и «фоном». Фон Котлетиным. Звучит гордо. Легенда была следующая. Мишель – единственный наследник дяди Котлетина (ближайшего поверенного государя императора), который вывез из России вместе с белой армией практически весь интерьер царских апартаментов. На память. Дядя недавно ушел в мир скорби, оставив все единственному племяннику: древние иконы в окладах и без, яйца (без яиц в нашей жизни просто никуда), а также несколько десятков других работ Фаберже типа рамок, каменных зверьков и прочей мути. Иногда попадался Айвазовский.

Над нескончаемым наследством каждый день трудились несколько десятков мастеров XV века, в основном осевших в Берлине, над ежегодным шестым «Девятым валом» – парижские мастера, над ювелиркой – умельцы из Одессы и Ленинграда, приютившиеся в Бруклине. «Икона старая, но мастер еще жив» – это выражение пошло именно оттуда. Антиквариат впаривался как настоящий европейцам свободных профессий (докторам, ветеринарам, адвокатам, коммерсантам и рестораторам) – то есть тем, кто платил наличными, уведенными от налогов, и мог приобрести вещь на потом за полцены сегодня. Действительно, ни один кот еще за свою кастрацию карточкой VISA не заплатил. Старушки платят ветеринару налом. Супруги жили в Санкт-Морице и на юге Франции – короче, там, где кучкуются покупатели. Михаил не выучил ни одного языка, чтобы толком объясниться с клиентурой, но это, как ни странно, создавало иллюзию правды. Весь антикварный мир эмиграции, как и во время оно у кафе «Московское», ревновал и завидовал Левису.

И вот, гуляя по Парижу, я случайно столкнулся с Лорой. Она несколько похудела. Но тот же наглый взгляд, та же грудь с набором свежих морщин, «Шанель» по всему телу и россыпь хороших брюликов на пальцах. Мы обнялись.

– Ты мне нужен, – сказала старая подруга. – Я же по-вашему ни в зуб ногой, а мне надо к врачу. Он какое-то светило европейское. Попереводишь?