Рассказ второй. О ДЕТЯХ МОЕЙ БАБУШКИ - МАМЕ, ЕЕ БРАТЕ И СЕСТРЕ

ИОСИФ – брат мамы. Он родился в 1923 году. Закончил техникум. Жил в Бобруйске, там же, где и родители. Жена его – тетя Рая, была врачом-отоларингологом. Я помню, что когда-то , когда я была в Бобруйске, у меня в горле застряла косточка от рыбы и поздно вечером мы пошли к тете Рае. Я очень боялась, но она вытащила ее совершенно не больно. Иосиф работал на мебельной фабрике. В начале 90-ых они очень большой семьей – их дети Лора и Толя, каждый со своей семьей и детьми, сватами и сватьями, братьями и сестрами – уехали в США.Иосиф был в семье самым инициативным, самым «пробивным», как тогда называлось. Он был самым бесшабашным, веселым, остроумным – совсем не похожим на своего отца, моего осторожного дедушку. Он мог в Бобруйске «достать» и уголь на зиму, и мясо, и колбасу и т.д. Причем, в семье было так принято – он это делал для всех, не только для себя. Скончался он уже в Чикаго, где сейчас живет его семья.25 августа 2010 года, когда я писала все это - пришло горестное известие из Чикаго. Умерла тетя Рая. Она была последняя из поколения наших родителей в семье. Ей было 86 лет. Последнее время она очень сильно болела и жила в специальном доме, но дети очень часто навещали ее и делали для нее все. Похоронят ее рядом с мужем. Светлая им память.

У их дочери Лоры, моей двоюродной сестры уже два внука, которые родились в Чикаго, у Толи – маленькая внучка Злата. Когда они уехали, а наша семья осталась в России, в Ленинграде, они очень нам помогали, присылали посылки. Вообще надо сказать, что в семье моей мамы все очень тепло относились друг к другу, все были очень близкие. Я даже не могу сказать, что я встречала такие отношения еще в какой-либо семье. Очень жаль, что теперь все живут так далеко друг от друга, что увидеться нам уже вряд ли удастся когда-нибудь. Но ничего не сделаешь.

СОФА– младшая сестра моей мамы. Она родилась в 1926 году. Была очень красивая. Вообще, на всех старых фотографиях мне все теперь кажутся красивыми. Софа закончила в Минске медицинский институт и всю жизнь проработала в Бобруйском онкологическом диспансере врачом - онкологом. Я приходила к ней на работу. Тогда она работала рентгенотерапевтом, если я правильно называю, она проводила лучевую терапию. Потом что-то произошло с этим аппаратом, и она переквалифицировалась на химиотерапевта. Для этого, я помню, она приезжала в Ленинград в Институт онкологии в Песочном на переподготовку. Жила она тогда у нас, и я помню, как она сначала волновалась – все-таки Ленинград! Но потом успокоилась, когда поняла, что все лечение – такое же, как и в Бобруйске.Мужем ее был дядя Боря, Борис Романович Шейн. Он был учителем математики и считался одним из лучших в Бобруйске. Критерием было количество учеников, поступивших в институты в Москве и Ленинграде. Их семья была известна в городе. К тете Софе часто приходили родственники больных, пытались вручить ей подарки, чего она не выносила, и борьба шла даже из-за коробки конфет. К Боре постоянно приходили ученики. Приходилось брать бутылки коньяка, которые приносили их родители Боре в благодарность. Бутылки эти стояли в нижней части буфета. Их было много. Дядя Боря не пил вообще. Жили они в одном доме с бабушкой и дедушкой.Я так хорошо помню их маленькую комнатку, где стоял Борин письменный стол, за которым он проводил все свое время, открытые окна, солнце, палисадник под одним окном, а за другим – большую вишню. С этого дерева летом собирали вишни ведрами, а в комнате из-за него была благодатная тень.Боря умер еще в Бобруйске, совсем не старым. Похоронили его на Бобруйском кладбище.Когда в 1986 году произошла трагедия в Чернобыле, в Бобруйске стало очень страшно жить. Когда мы приехали на лето, увидели в магазинах объявления: «молоко только для взрослых». Когда покупали курицу, кости выбрасывали. И это, я думаю, послужило еще дополнительной причиной к массовому выезду евреев из Бобруйска за границу. Софа сопротивлялась до последнего. Она не хотела уезжать и не разрешала при ней разговаривать на эту тему. К тому времени оба ее сына Фима и Лева были женаты, у них уже были маленькие дети. Жена Софиного сына, моего двоюродного брата Фимы Рая работала в то время детским участковым врачом. Она особенно хотела уехать из Бобруйска, у нее уже было двое детей, и она очень боялась за них. Уже когда Иосиф с семьей и Мифа со своей семьей собирались в США, Софа согласилась ехать. Но тогда можно было уехать только в Израиль. Таким образом, семья разделилась, и все это очень тяжело переживали.В Израиле семья тети Софы пережила тяжелые утраты. Умерла совсем молодой жена Фимы Раечка, она работала и в Израиле детским врачом и умерла от опухоли головного мозга. В Израиле ей сделали несколько операций, но ничего не помогло. Потом заболела сама тетя Софа. Когда она узнала, что у нее рак, она была просто убита…растеряна. я даже не знаю, какое слово подобрать, она была онкологом и лучше других знала, что это такое. Ей сделали несколько операций, и она прожила еще несколько лет. Умерла она в больнице. Я думаю, что все эти несчастья – последствия Чернобыльской трагедии. Похоронили тетю Софу на кладбище в Офакиме, в этом городе она жила. Светлая ей память. Сейчас ее внучка Анечка ждет ребенка. Он родится уже в Израиле.

.БЛЮМА, моя мама, родилась в 1921 году. Она была старшая из детей. Надо сказать, что семья маминых родителей была совершенно нерелигиозной. Как говорила мама, никаких еврейских праздников они не отмечали, не ходили в синагогу. Из еврейских блюд – как я помню – бабушка, а потом тетя Софа, пекли «тейглах», и пирог «струдл», больше ничего еврейского я не помню. Все дети, включая и маму, учились в русских школах, хотя в Бобруйске почти до самой войны было несколько еврейских школ. Мама поступила в медицинский институт в Витебске еще до войны. В 1942 году из Сызрани, где оказалась ее семья, она поехала с подружкой в Фергану, куда был эвакуирован Московский мединститут. Она поступила на третий курс этого института и окончила его в Москве в 1945 году. Вот фотографии на которых мама – студентка:

Про свое житье в Фергане мама много рассказывала.Жила она вместе с подругой, тоже бобруйчанкой, Фаней Жуковской. Хозяйка сдала им комнату, в которой не было кровати. Спали они вместе на большом столе. Сейчас это трудно представить, но они были молодые, и все воспринималось легко. Есть было особенно нечего. Покупали урюк, съедали его, потом раскалывали косточки и ели их содержимое. Ели какие-то лепешки. На базаре было все очень дорого, а денег у них почти не было. Мама рассказывала, что в институт привозили какие-то пирожки, и когда это происходило – все студенты бежали с лекции, как будто ее и не было. И преподаватели тоже.Вскоре мама заболела брюшным тифом, а едва оправившись от него – сыпным. Она была на грани… Бабушка узнала о её болезни и поехала к ней. Это сейчас легко сказать – поехала. Тогда она добиралась с пересадками больше месяца и все это время не знала – жива ее дочка или уже умерла…Маме очень помог ее соученик Миша Кантерман , он учился вместе с ней и приходил в больницу, приносил какую-то еду. Маму вЫходили. Когда наконец-то до Ферганы добралась бабушка, маме уже было лучше. Ее друзья, которых она часто вспоминала, жили в Орле ( Миша потом женился на их же студентке Лиле), а потом уехали в Израиль. Всю жизнь мама с ними переписывалась, а когда была в Израиле, она их навещала. Мама была в Израиле два раза. Первый раз – вместе с папой, а второй – уже одна, после папиной смерти. В 2000 году. Сейчас я не знаю – живы они или нет.При распределении на работу после института у нее был выбор: Улан-удэ или Правдинск, бывший город Фридланд, около Кенигсберга. Мама выбрала то, что было ближе к дому, к Белоруссии, и поехала в Калининградскую область. Она попала врачом в госпиталь города Правдинска. Так получилось, что на вокзале этого города она случайно встретила свою знакомую из Бобруйска, с которой она училась. Та – тоже работала врачом в том госпитале. Это очень облегчило ее судьбу, потому что ее особенно там никто не ждал, а ей было всего 24 года…Мама часто вспоминала о своей работе в этом госпитале. Это были первые месяцы после окончания войны. В городе был голод. Немецкому населению продовольственных карточек не давали и на работу не брали. Немцы буквально умирали с голоду. Часто бывали случаи, когда на подводе к больнице привозили какого-нибудь умирающего от голода человека и оставляли его у дверей. Приходилось брать в больницу и спасать. Еще, помню, мама много раз говорила о немецких медсестрах. Они никогда не спали, когда дежурили ночью, обычно они вязали что-нибудь, распуская на нитки какое-нибудь старье. Это было удивительно, потому что наших дежурных медсестер, если их начинали искать ночью, всегда обнаруживали где-нибудь спящими.Еще помню, мамин рассказ об истории любви немецкого врача, у которого, как он считал, вся семья погибла в Берлине, и русской женщины-врача, которая тоже потеряла и мужа, и детей. Вдруг в сорок пятом году он получил письмо от своей жены – она оказалась жива… Это была трагедия… После долгих раздумий он поехал на встречу со своей семьей вместе с новой женой. Что было дальше, мама не знала, но эта история ей запомнилась.Мама жила в маленькой комнатке при больнице. Там стоял какой-то странный белый шкаф. Мама хранила в нем свои вещи. Только много позже она поняла, что это был холодильник. Конечно, она не только не видела холодильников, но, наверно, даже не знала, что это такое. По-немецки она понимала буквально все, так как хорошо знала идиш. Помню ее слова: «Слышу, под окном две немки разговаривают, как будто две еврейки в Бобруйске…»В 1948 году мама вышла замуж за моего папу Матвея Натановича Горелика. Он тогда был военным. Это их фотографии 1948–1949 годов. Армия.

О его семье я напишу тоже. Папа с мамой прожили вместе долгую счастливую жизнь. Мой папа был удивительный человек, очень добрый и доброжелательный. Таких людей, как мой папа - я больше не встречала.После войны папа продолжал служить в железнодорожных войсках. В 1948 году он приехал в свой первый отпуск в Бобруйск. Папин старший брат Гриша, озабоченный его неустроенностью (папе было уже 33 года) каким-то образом подготовил его знакомство с моей мамой. Они понравились друг другу и вскоре поженились.Жили они в воинских частях, переезжали с места на место. Условия были ужасные, порой им приходилось приспосабливать под жилье какие-то сараи. А ведь родились дети: в 1949 году – я, а в 1952-м – моя сестра Рита. Родители жили на Донбассе и в Казахстане, это я уже немного помню. Может быть, это мое самое первое воспоминание: огромное поле ковыля, бело-серый, высокий, он колышется на ветру, и поле – бесконечно. Или это степь…Потом была Омская область. Станция Любинская. Там у нас была относительно хорошая квартира, деревянный дом на две семьи. Соседи наши и друзья родителей – Золотовы, очень хорошие люди, их звали тетя Полина и дядя Вася. Тогда – молодые, веселые. Жили все дружно. Детей у них не было. Они очень любили нас с сестрой. Когда родилась Рита, спустя какое-то время, они совершенно серьезно просили родителей отдать им ее. Полагали, наверно, что родителям хватит и одной дочери. Демобилизовавшись, Золотовы уехали на родину, в Курскую область. Переписывались. Вообще, со многими армейскими друзьями переписку вела мама. Потом дядя Вася умер, и тетя Полина одна доживала, больная диабетом, в деревянном доме, очень ей было плохо. Мы ей посылали лекарства, еще что-то, что она просила. Потом племянница сообщила о ее смерти…Так вот – Любинская. Этот период я уже помню хорошо. Это было последнее место службы папы. Он редко бывал дома, был постоянно в разъездах. Мама работала в медпункте врачом, в отличие от других жен офицеров, которым работать было негде. Мы с сестрой сидели с разными няньками, ими были девчонки из соседних деревень. Вот фотография папы того времени:

Папа всегда очень увлеченно работал. Можно сказать, что он всегда жил работой. Нас рожать мама ездила в Бобруйск, а потом возвращалась к папе. Мама сохранила несколько писем, которые папа писал ей в Бобруйск, когда она была там. В письмах он часто пишет, что очень скучает по ней и детям, но много рассказывает о своей службе, и видно, что это его занимает больше всего.Вот отрывок из одного его письма от 15 декабря 1952 года: «…Пару часов прошло, как я зашел в квартиру впервые после нашей разлуки. В квартире тепло, натоплено, светло, но очень уж пусто и неуютно. Дорога от Новосибирска была очень медленная, целых пять суток. В Новосибирск я приехал около 12 часов ночи 10-го. Через час я уже уехал на Рубцовку ташкентским поездом и, безусловно, был уверен, что 12-го утром буду в Усть-Каменогорске. Но поезд опоздал на 9 часов, и поезд на Риддер ушел, поэтому мне там пришлось быть целые сутки, там уже я перешел в прямой вагон, где ехали Галецкие и Фомин. И в Усть-Каменогорск мы приехали в 2 часа дня 13-го. Машина пришла к поезду 12-го и, конечно, уехала, не дождавшись меня. И я направился в гостиницу. После телефонного разговора с Золотовым направили вторую машину с теплой одеждой, но так я ее не дождался и сегодня в 13.00 я выехал рейсовой крытой машиной. Не доезжая Ульбинки, мы встретили нашу машину, почти наполовину засыпанную снегом, я забрал одежду и поехал дальше. Дорога очень плохая, особенно у Фиклисок и за Северной, но с помощью трактора мы все же быстро доехали…»

В 1956 году мы приехали в Ленинград. На Васильевский остров.Я помню, как мы ехали из Омска в поезде целую неделю, и я все пыталась представить себе город. Мне было 7 лет, и я много чего не знала и никогда не видела из того, что видели мои ровесницы в больших городах. Помню, что с вокзала мы ехали на трамвае, он тогда еще шел по Большому проспекту, и я во все глаза смотрела на большие дома.На 11-й линии жила папина сестра Аня в комнате коммунальной квартиры, и мы некоторое время жили у неё. А потом папе дали маленькую квартирку на 14-й линии. Папа сразу устроился на работу в строительный трест «Севзапморгидрострой». Работал сначала прорабом, а потом и начальником управления в тресте. На Васильевском острове он строил жилые дома, общежития. Он постоянно что-то изобретал, у него была масса рационализаторских предложений. Его и дома-то никогда не было – всегда на работе. Позднее он перешел в другой трест Ленгазтеплострой, где работал уже до пенсии. Впрочем, и после его ухода на пенсию к нему домой часто приезжали сотрудники треста и просили сделать какие-то расчеты. Удивительно, но в тресте никто не мог без него справиться с этими расчетами, хотя высшее строительное образование имели, наверно, многие.У папы были два каких-то толстых старых немецких справочника, которыми он пользовался. Помню, когда он совсем уже плохо себя чувствовал и понимал, что больше ничего рассчитывать он не будет – он их взял и вынес в мусорный бак. Я это видела и понимала, как ему тяжело. Таким образом он провел черту в своей жизни, черту, закончившую большой этап.

Папа никогда не жаловался, никогда не ныл. Когда я, или кто-то другой, спрашивали его, как он себя чувствует, у него был всегда один ответ: «Отлично!». Даже, когда ему было совсем плохо. Он всегда должен был что-то делать. Когда он перестал работать, он стал шить на машинке. Мама шить не умела, а папа шил, перешивал, чинил, ставил заплаты… Мы все приносили ему работу, искали ее для него, чтоб он был все время занят. Когда он то-то делал, он всегда пел. За год до его смерти родители отпраздновали «золотую свадьбу». Вот фотография, на которой папа и мама вместе. Она сделана в 1995 году . В честь 50-летия Победы в правлении дома, где жили мама и папа - фотографировали ветеранов войны.

Папа умер в 1999 году, через два дня ему должно было исполниться 84 года. Похоронили его на Еврейском кладбище. Светлая ему память.После переезда в Ленинград мама стала работать в поликлинике, на 4-й линии, а потом – на 17-ой. Она была участковым терапевтом, а потом – подростковым врачом. Ходить по участку было тяжело – высокие этажи, лифты были не везде. Там и проработала до пенсии и работала еще несколько лет, когда уже приходилось далеко ездить на работу. Но Василевский остров был домом – казалось, что это не трудно. Когда мне было 19 лет – мы уехали с Васильевского острова. Теперь я там бываю очень редко – но когда бываю -всегда чувствую – что это мое родное место..Последние годы без папы, а это десять лет, мама прожила одна в своей квартире. Она была очень общительным человеком, дружила со всеми соседями. Умерла мамочка 26 апреля 2009 года. Светлая ей память. Похоронена на Преображенском Еврейском кладбище вместе с папой.