Медведей не было и нет. Какой была белгородская природа 150 лет назад

О майских морозах, северном сиянии, землетрясении и других явлениях природы

«Белгородские известия» сравнили природные условия середины XIX века с современными. Развеять некоторые экологические мифы помогли исторические документы.

Не лютее нынешних. В 1850 году метеорологи проанализировали температуру за десять лет. Пиком летней жары назвали 36 градусов. В самый холодный зимний день столбик термометра опустился до минус 26 градусов. Морозы при этом долго не держались.

Продолжая погодную тему, добавим, что по тому же анализу в среднем 83 дня в году шёл дождь. Абсолютно ясных дней насчитали 27. А больше всего – ясно-облачных (122) и ясно-пасмурных (121). Земледельцам будет интересно узнать, что и тогда погода удивляла непредсказуемыми сюрпризами, послав однажды мороз 11 мая (по старому стилю), а первый заморозок – 13 сентября. Дожди иногда лили от недели до трёх, своеобразно влияя на урожаи: малое число осадков давало небольшой урожай с хорошим полновесным зерном, а повышенное – сильный урожай хлеба, но с лёгким зерном.

Что же касается смены сезонов, то происходила она достаточно мягко, «редко отступая от нормального порядка». Весна приходила раньше, чем в Москву, на 10–15 дней. На этот же срок задерживались осенние холода. В целом климат Белгородской земли, «благорастворяемый» ветрами Украины, считался тёплым, приятным и здоровым.

Этот момент обычно вспоминают наши отцы и дедушки, рассказывая, как катались зимой на горках прямо с крыш – такой был уровень снега. В XX веке, возможно, так и было. Но ста годами ранее – вряд ли.

Среднестатистическая толщина снега равнялась 6 вершкам (1 вершок – 4,445 см – прим. авт.). И лишь местами покров доходил до полуметра. Да и выпадал снег достаточно поздно: зимний санный путь устанавливался лишь в январе. Так что Новый год без снега и тогда случался.

Это совершенная неправда, поскольку все исследователи позапрошлого века начинали описание белгородского рельефа со слов «сплошные овраги». За сочетание равнин, возвышенностей и оврагов наш ландшафт называли волнообразным.

Причин появления оврагов из‑за эрозии почвы было несколько. Лёгкие и подвижные песчаные, супесчаные и глинистые берега окаймляли Сейм, Ворсклу, Псёл, Северный Донец (Северский Донец – название более позднего происхождения). Стекавшие в них ручьи и ливневые воды разрушали поверхностный слой почвы, увлекая за собой ежегодно тонны земли. Государственного решения проблемы не было, землевладельцы-помещики занимались вырубкой или сбережением лесонасаждений на склонах и отлогах по своему усмотрению.

Ситуация изменилась лишь через сто лет, когда по сталинскому плану преобразования природы 1948 года в стране появились тысячи гектаров лесополос. Только в 1951 году в одном Белгородском районе деревьями засадили 258 га оврагов и 290 га – у пахотных полей.

В 1990–2000-е годы огромный вклад в борьбу с эрозией почв в области внесла профессор кафедры земледелия и агрохимии нынешней Белгородской государственной сельскохозяйственной академии имени В. Я. Горина Ольга Котлярова.

Но это как смотреть. Учёные отмечали как раз, что вода в наших речках «не совсем чиста». Но и вредной для здоровья не считалась. Глубокими они тоже не были, текли извилисто. Только Сейм в 1838 году официально признали судоходным. Остальные же, пересыхавшие в жару и перегороженные плотинами, для промышленного передвижения считались непригодными.

Тем не менее при весеннем половодье разливались на километр и более, снабжая влагой луга.

Рыба была, но… В масштабах страны рыбная ловля в белгородских краях считалась «ничтожной». И забрасывали невод (а ещё сети, удочки и «тёмными ночами – багры») рыболовы, чтобы выудить что‑либо к домашнему столу. Насчитывали в каждом уезде таких любителей от 30 до 100 человек. Самыми богатыми рыбой слыли Псёл и Оскол. Чуть меньше её водилось в Ворскле и Северном Донце. В последнем обитал особо ценный и вкусный, почти исчезнувший сегодня вырезуб с «настоящими зубами». Простой люд был рад окуням и карасикам, иные из которых весили до 1,5 кг. Деликатесом считались раки, которые водились далеко не везде (а это, как известно, показатель качества воды).

Ну и ещё околорыбное: в Борисовку из самой Москвы аптекари приезжали за пиявками, которые водились в затонах Сейма и Ворсклы. Скупали это природное лекарство по серебряной копейке за штуку и везли до места в кадках.

Если не считать обильное ежегодное половодье, это правда. Лишь в 1810 году произошло землетрясение, да и то лёгкое. Бури и ураганы случались редко. Больше вреда и ущерба хозяйству причиняли постоянные суховеи.

Но зато 120–150 лет назад в августе белгородцы частенько наблюдали уникальное явление – северное сияние, которое озаряло небо с десяти вечера до пяти утра.

Да откуда им было взяться, если лесов практически не было? Перевели их и распродали в XIX веке природные посадки на дрова и древесину нерачительные владельцы угодий, а новых лесов не создавали.

Если и сохранились кое‑где насаждения, то в большинстве своём благодаря бережливым монастырям. Старожилы вспоминали, что году так в 1800-м затравили одного медведя, да и то в Путивльском уезде Курской губернии.

Что из живности было: волки, лисы, зайцы, в Грайворонском уезде – белки. Из птицы водились куропатки и перепела. Самым обильным на дичь и зверьё слыл Старооскольский уезд. За бедностью угодий научились разводить лис, которых массово били к Рождеству (на подарки, что ли?), а от псовой охоты и вовсе отказались.

Разумеется, развитие промышленности не улучшило состояние природы. Но нельзя не признать: кое‑что из человеческих усилий сохранило и даже приумножило её богатство. Вот только северное сияние к нам почему‑то не возвращается.