Антон Павлович Чехов. Дама с собачкой. Глава 2.
Прошла неделя после знакомства. Был праздничный день. В комнатах было душно, а на улицах вихрем носилась пыль, срывало шляпы. Весь день хотелось пить, и Гуров часто заходил в павильон и предлагал Анне Сергеевне то воды с сиропом, то мороженого. Некуда было деваться. Вечером, когда немного утихло, они пошли на мол, чтобы посмотреть, как придет пароход. На пристани было много гуляющих; собрались встречать кого-то, держали букеты. И тут отчетливо бросались в глаза две особенности нарядной ялтинской толпы: пожилые дамы были одеты как молодые и было много генералов. По случаю волнения на море пароход пришел поздно, когда уже село солнце, и, прежде чем пристать к молу, долго поворачивался. Анна Сергеевна смотрела в лорнетку на пароход и на пассажиров, как бы отыскивая знакомых, и когда обращалась к Гурову, то глаза у нее блестели. Она много говорила, и вопросы у нее были отрывисты, и она сама тотчас же забывала, о чем спрашивала; потом потеряла в толпе лорнетку. Нарядная толпа расходилась, уже не было видно лиц, ветер стих совсем, а Гуров и Анна Сергеевна стояли, точно ожидая, не сойдет ли еще кто с парохода. Анна Сергеевна уже молчала и нюхала цветы, не глядя на Гурова. - Погода к вечеру стала получше, - сказал он. - Куда же мы теперь пойдем? Не поехать ли нам куда-нибудь? Она ничего не ответила. Тогда он пристально посмотрел на нее и вдруг обнял ее и поцеловал в губы, и его обдало запахом и влагой цветов, и тотчас же он пугливо огляделся: не видел ли кто? - Пойдемте к вам. - проговорил он тихо. И оба пошли быстро. У нее в номере было душно, пахло духами, которые она купила в японском магазине. Гуров, глядя на не теперь, думал: "Каких только не бывает в жизни встреч! " От прошлого у него сохранилось воспоминание о беззаботных, добродушных женщинах, веселых от любви, благодарных ему за счастье, хотя бы очень короткое; и о таких, - как, например, его жена, - которые любили без искренности, с излишними разговорами, манерно, с истерией, с таким выражением, как будто то была не любовь, не страсть, а что-то более значительное; и о таких двух-трех, очень красивых, холодных, у которых вдруг промелькало на лице хищное выражение, упрямое желание взять, выхватить у жизни больше, чем она может дать, и это были не первой молодости, капризные, не рассуждающие, властные, не умные женщины, и когда Гуров охладевал к ним, то красота их возбуждала в нем ненависть, и кружева на их белье казались тогда похожими на чешую. Но тут все та же несмелость, угловатость неопытной молодости, неловкое чувство; и было впечатление растерянности, как будто кто вдруг постучал в дверь. Анна Сергеевна, эта "дама с собачкой", к тому, что произошло, отнеслась как-то особенно, очень серьезно, точно к своему падению, - так казалось, и это было странно и некстати. У нее опустились, завяли черты и по сторонам лица печально висели длинные волосы, она задумалась в унылой позе, точно грешница на старинной картине. - Нехорошо, - сказала она. - Вы же первый меня не уважаете теперь. На столе в номере был арбуз. Гуров отрезал себе ломоть и стал есть не спеша. Прошло по крайней мере полчаса в молчании. Анна Сергеевна была трогательна, от нее веяло чистотой порядочной, наивной, мало жившей женщины; одинокая свеча, горевшая на столе, едва освещала ее лицо, но было видно, что у нее нехорошо на душе. - Отчего бы я мог перестать уважать тебя? - спросил Гуров. - Ты сама не знаешь, что говоришь. - Пусть бог меня простит! - сказала она, и глаза у нее наполнились слезами. - Это ужасно. - Ты точно оправдываешься. - Чем мне оправдаться? Я дурная, низкая женщина, я себя презираю и об оправдании не думаю. Я не мужа обманула, а самое себя. И не сейчас только, а уже давно обманываю. Мой муж, быть может, честный, хороший человек, но ведь он лакей! Я не знаю, что он делает там, как служит, я знаю только, что он лакей. Мне, когда я вышла за него, было двадцать лет, меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь получше; ведь есть же, - говорила я себе, - другая жизнь. Хотелось пожить! Пожить и пожить. Любопытство меня жгло. вы этого не понимаете, но, клянусь богом, я уже не могла владеть собой, со мной что-то делалось, меня нельзя было удержать, я сказала мужу, что больна, и поехала сюда. И здесь все ходила, как в угаре, как безумная. и вот я стала пошлой, дрянной женщиной, которую всякий может презирать. Гурову было уже скучно слушать, его раздражал наивный тон, это покаяние, такое неожиданное и неуместное; если бы не слезы на глазах, то можно было бы подумать, что она шутит или играет роль. - Я не понимаю, - сказал он тихо, - что же ты хочешь? Она спрятала голову у него на груди и прижалась к нему. - Верьте, верьте мне, умоляю вас. - говорила она. - Я люблю честную, чистую жизнь, а грех мне гадок, я сама не знаю, что делаю. Простые люди говорят: нечистый попутал. И я могу теперь про себя сказать, что меня попутал нечистый. - Полно, полно. - бормотал он. Он смотрел ей в неподвижные, испуганные глаза, целовал ее, говорил тихо и ласково, и она понемногу успокоилась, и веселость вернулась к ней; стали оба смеяться. Потом, когда они вышли, на набережной не было ни души, город со своими кипарисами имел совсем мертвый вид, но море еще шумело и билось о берег; один баркас качался на волнах, и на нем сонно мерцал фонарик. Нашли извозчика и поехали в Ореанду. - Я сейчас внизу в передней узнал твою фамилию: на доске написано фон Дидериц, - сказал Гуров. - Твой муж немец?? - Нет, у него, кажется, дед был немец, но сам он православный. В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали. Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства. Сидя рядом с молодой женщиной, которая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный в виду этой сказочной обстановки - моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, все прекрасно на этом свете, все, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве. Подошел какой-то человек - должно быть, сторож, - посмотрел на них и ушел. И эта подробность показалась такой таинственной и тоже красивой. Видно было, как пришел пароход из Феодосии, освещенный утренней зарей, уже без огней. - Роса на траве, - сказала Анна Сергеевна после молчания. - Да. Пора домой. Они вернулись в город. Потом каждый полдень они встречались на набережной, завтракали вместе, обедали, гуляли, восхищались морем. Она жаловалась, что дурно спит и что у нее тревожно бьется сердце, задавала все одни и те же вопросы, волнуемая то ревностью, то страхом, что он недостаточно ее уважает. И часто на сквере в саду, когда вблизи их никого не было, он вдруг привлекал ее к себе и целовал страстно. Совершенная праздность, эти поцелуи среди белого дня, с оглядкой и страхом, как бы кто не увидел, жара, запах моря и постоянное мелькание перед глазами праздных, нарядных, сытых людей точно переродили его: он говорил Анне Сергеевне о том, как она хороша, как соблазнительна, был нетерпеливо страстен, не отходил от нее ни на шаг, а она часто задумывалась и все просила его сознаться, что он ее не уважает, нисколько не любит, а только видит в ней пошлую женщину. Почти каждый вечер попозже они уезжали куда-нибудь за город, в Ореанду или на водопад; и прогулка удавалась, впечатления неизменно всякий раз были прекрасны, величавы. Ждали, что приедет муж. Но пришло от него письмо, в котором он извещал, что у него разболелись глаза, и умолял жену поскорее вернуться домой. Анна Сергеевна заторопилась. - Это хорошо, что я уезжаю, - говорила она Гурову. - Это сама судьба. Она поехала на лошадях, и он провожал ее. Ехали целый день. Когда она садилась в вагон курьерского поезда и когда пробил второй звонок, она говорила: - Дайте я погляжу на вас еще. Погляжу еще раз. Вот так. Она не плакала, но была грустна, точно больна, и лицо у нее дрожало. - Я буду о вас думать. вспоминать, - говорила она. - Господь с вами, оставайтесь. Не поминайте лихом. Мы навсегда прощаемся, это так нужно, потому что не следовало бы вовсе встречаться. Ну, господь с вами. Поезд ушел быстро, его огни скоро исчезли, и через минуту уже не было слышно шума, точно все сговорилось нарочно, чтобы прекратить поскорее это сладкое забытье, это безумие. И, оставшись один на платформе и глядя в темную даль, Гуров слушал крик кузнечиков и гудение телеграфных проволок с таким чувством, как будто только что проснулся. И он думал о том, что вот в его жизни было еще одно похождение или приключение, и оно тоже уже кончилось, и осталось теперь воспоминание. Он был растроган, грустен и испытывал легкое раскаяние; ведь эта молодая женщина, с которой он больше уже никогда не увидится, не была с ним счастлива; он был приветлив с ней и сердечен, но все же в обращении с ней, в его тоне и ласках сквозила тенью легкая насмешка, грубоватое высокомерие счастливого мужчины, который к тому же почти вдвое старше ее. Все время она называла его добрым, необыкновенным, возвышенным; очевидно, он казался ей не тем, чем был на самом деле, значит невольно обманывал ее. Здесь на станции уже пахло осенью, вечер был прохладный. "Пора и мне на север, - думал Гуров, уходя с платформы. - Пора!"
To hear audio for this text, and to learn the vocabulary sign up for a free LingQ account.
Хотите изучать язык?
Учитесь на этом тексте и это понравится тысячам на LingQ.
- Огромная библиотека аудиоуроков, все с сопровождающим текстом
- Революционные инструменты обучения
- Глобальное, интерактивное образовательное сообщество
Антон Павлович Чехов.
Дама с собачкой.
Прошла неделя после знакомства.
A week has passed since they met.
Был праздничный день.
It was a holiday.
В комнатах было душно, а на улицах вихрем носилась пыль, срывало шляпы.
The rooms were stuffy, and in the streets there was a whirlwind of dust, tearing off hats.
Весь день хотелось пить, и Гуров часто заходил в павильон и предлагал Анне Сергеевне то воды с сиропом, то мороженого.
I was thirsty all day, and Gurov often went into the pavilion and offered Anna Sergeyevna either water with syrup or ice cream.
Некуда было деваться.
There was nowhere to go.
Вечером, когда немного утихло, они пошли на мол, чтобы посмотреть, как придет пароход.
In the evening, when it calmed down a bit, they went to the pier to see how the steamer would come.
На пристани было много гуляющих; собрались встречать кого-то, держали букеты.
There were many people walking on the pier; gathered to meet someone, kept bouquets.
И тут отчетливо бросались в глаза две особенности нарядной ялтинской толпы: пожилые дамы были одеты как молодые и было много генералов.
And then two features of the elegant Yalta crowd were distinctly striking: old ladies were dressed as young and there were many generals.
По случаю волнения на море пароход пришел поздно, когда уже село солнце, и, прежде чем пристать к молу, долго поворачивался.
On the occasion of unrest at sea, the steamer came late, when the sun had already set, and, before sticking to the pier, turned for a long time.
Анна Сергеевна смотрела в лорнетку на пароход и на пассажиров, как бы отыскивая знакомых, и когда обращалась к Гурову, то глаза у нее блестели.
Anna Sergeevna looked at the steamer and the passengers, as if searching for acquaintances, and when she turned to Gurov, her eyes sparkled.
Она много говорила, и вопросы у нее были отрывисты, и она сама тотчас же забывала, о чем спрашивала; потом потеряла в толпе лорнетку.
She talked a lot, and her questions were abrupt, and she herself immediately forgot what she was asking; then she lost a lorgnet in the crowd.
Нарядная толпа расходилась, уже не было видно лиц, ветер стих совсем, а Гуров и Анна Сергеевна стояли, точно ожидая, не сойдет ли еще кто с парохода.
The smart crowd was dispersing, no one could see the faces, the wind completely abated, and Gurov and Anna Sergeyevna stood, as if expecting if anyone else would get off the ship.
Анна Сергеевна уже молчала и нюхала цветы, не глядя на Гурова.
Anna Sergeevna was already silent and smelled the flowers without looking at Gurov.
- Погода к вечеру стала получше, - сказал он.
“The weather got better by evening,” he said.
- Куда же мы теперь пойдем?
- Where are we going now?
Не поехать ли нам куда-нибудь?
Shouldn't we go somewhere?
Она ничего не ответила.
Тогда он пристально посмотрел на нее и вдруг обнял ее и поцеловал в губы, и его обдало запахом и влагой цветов, и тотчас же он пугливо огляделся: не видел ли кто?
Then he gazed at her intently and suddenly embraced her and kissed her on the lips, and the smell and moisture of flowers poured over him, and at once he looked around fearfully: did anyone see?
- Пойдемте к вам. - проговорил он тихо.
- Let's go to you . - he said quietly.
И оба пошли быстро.
У нее в номере было душно, пахло духами, которые она купила в японском магазине.
Her room was stuffy and smelled of perfume she had bought in a Japanese store.
Гуров, глядя на не теперь, думал: "Каких только не бывает в жизни встреч!
Gurov, looking at not now, thought: "What meetings just do not happen in life!
" От прошлого у него сохранилось воспоминание о беззаботных, добродушных женщинах, веселых от любви, благодарных ему за счастье, хотя бы очень короткое; и о таких, - как, например, его жена, - которые любили без искренности, с излишними разговорами, манерно, с истерией, с таким выражением, как будто то была не любовь, не страсть, а что-то более значительное; и о таких двух-трех, очень красивых, холодных, у которых вдруг промелькало на лице хищное выражение, упрямое желание взять, выхватить у жизни больше, чем она может дать, и это были не первой молодости, капризные, не рассуждающие, властные, не умные женщины, и когда Гуров охладевал к ним, то красота их возбуждала в нем ненависть, и кружева на их белье казались тогда похожими на чешую.
“From the past, he has a memory of carefree, good-natured women, cheerful with love, grateful to him for his happiness, at least very brief; and about those, such as his wife, who loved without sincerity, with excessive conversations, mannered , with hysteria, with such an expression, as if it was not love, not passion, but something more significant; and about such two or three, very beautiful, cold, who suddenly had a predatory expression on their face, a stubborn desire to take, grab more from life than it can give, and it was not the first spine, capricious, not reason, power is not a smart woman, and when Gurov grew cold to them their beauty excited his hatred, and the lace on their linen seemed then like scales.
Но тут все та же несмелость, угловатость неопытной молодости, неловкое чувство; и было впечатление растерянности, как будто кто вдруг постучал в дверь.
But here there is still the same timidity, the angularity of inexperienced youth, an awkward feeling; and there was an impression of confusion, as if someone suddenly knocked on the door.
Анна Сергеевна, эта "дама с собачкой", к тому, что произошло, отнеслась как-то особенно, очень серьезно, точно к своему падению, - так казалось, и это было странно и некстати.
Anna Sergeyevna, this "lady with a dog", reacted to what happened especially seriously, very seriously, as if to her fall - it seemed so, and it was strange and out of place.
У нее опустились, завяли черты и по сторонам лица печально висели длинные волосы, она задумалась в унылой позе, точно грешница на старинной картине.
Her features went down, her features wilted, and long hair sadly hung on the sides of her face, she thought in a dismal pose, like a sinner in an old painting.
- Нехорошо, - сказала она.
- Вы же первый меня не уважаете теперь.
- You first don't respect me now.
На столе в номере был арбуз.
There was a watermelon on the table in the room.
Гуров отрезал себе ломоть и стал есть не спеша.
Gurov cut off a slice for himself and began to eat slowly.
Прошло по крайней мере полчаса в молчании.
At least half an hour passed in silence.
Анна Сергеевна была трогательна, от нее веяло чистотой порядочной, наивной, мало жившей женщины; одинокая свеча, горевшая на столе, едва освещала ее лицо, но было видно, что у нее нехорошо на душе.
Anna Sergeevna was touching, she breathed with the purity of a decent, naive woman who lived little; a lone candle burning on the table barely illuminated her face, but it was clear that she was not well at heart.
- Отчего бы я мог перестать уважать тебя?
- Why could I stop respecting you?
- Ты сама не знаешь, что говоришь.
“You yourself don't know what you're saying.”
- Пусть бог меня простит!
- May God forgive me!
- сказала она, и глаза у нее наполнились слезами.
she said, and her eyes filled with tears.
- This is terrible.
- Ты точно оправдываешься.
- You are definitely making excuses.
- Чем мне оправдаться?
- How can I justify myself?
Я дурная, низкая женщина, я себя презираю и об оправдании не думаю.
I am a bad, low woman, I despise myself and do not think about justification.
Я не мужа обманула, а самое себя.
I did not deceive my husband, but myself.
И не сейчас только, а уже давно обманываю.
And not only now, but for a long time I’m deceiving.
Мой муж, быть может, честный, хороший человек, но ведь он лакей!
My husband may be an honest, good man, but he is a lackey!
Я не знаю, что он делает там, как служит, я знаю только, что он лакей.
I don't know what he does there, how he serves, I only know that he is a footman.
Мне, когда я вышла за него, было двадцать лет, меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь получше; ведь есть же, - говорила я себе, - другая жизнь.
When I married him I was twenty years old, curiosity tormented me, I wanted something better; there is, I said to myself, another life.
I wanted to live!
Пожить и пожить. Любопытство меня жгло. вы этого не понимаете, но, клянусь богом, я уже не могла владеть собой, со мной что-то делалось, меня нельзя было удержать, я сказала мужу, что больна, и поехала сюда. И здесь все ходила, как в угаре, как безумная. и вот я стала пошлой, дрянной женщиной, которую всякий может презирать.
To live and live . Curiosity burned me . you do not understand this, but, I swear to God, I could no longer control myself, something was done to me, I could not be restrained, I told my husband that I was sick, and I went here . And here everything went as if in a frenzy, like a mad woman . and so I became a vulgar, trashy woman whom everyone can despise.
Гурову было уже скучно слушать, его раздражал наивный тон, это покаяние, такое неожиданное и неуместное; если бы не слезы на глазах, то можно было бы подумать, что она шутит или играет роль.
Gurov was already bored of listening, he was irritated by the naive tone, this repentance, so unexpected and inappropriate; if not for the tears in her eyes, one would think that she was joking or playing a role.
- Я не понимаю, - сказал он тихо, - что же ты хочешь?
Она спрятала голову у него на груди и прижалась к нему.
She hid her head on his chest and pressed against him.
- Верьте, верьте мне, умоляю вас. - говорила она.
- Believe, believe me, I beg you . - she said.
- Я люблю честную, чистую жизнь, а грех мне гадок, я сама не знаю, что делаю.
- I love an honest, pure life, but sin is disgusting to me, I myself do not know what I am doing.
Простые люди говорят: нечистый попутал.
Ordinary people say: unclean beguiled.
И я могу теперь про себя сказать, что меня попутал нечистый.
And now I can say to myself that I was confused by an unclean person.
- Полно, полно. - бормотал он.
- Full, full . - he muttered.
Он смотрел ей в неподвижные, испуганные глаза, целовал ее, говорил тихо и ласково, и она понемногу успокоилась, и веселость вернулась к ней; стали оба смеяться.
He looked into her motionless, frightened eyes, kissed her, spoke softly and affectionately, and she gradually calmed down, and gaiety returned to her; both began to laugh.
Потом, когда они вышли, на набережной не было ни души, город со своими кипарисами имел совсем мертвый вид, но море еще шумело и билось о берег; один баркас качался на волнах, и на нем сонно мерцал фонарик.
Then, when they left, there was not a soul on the embankment, the city with its cypresses had a completely dead look, but the sea was still rustling and beating against the shore; one longboat rocked on the waves, and a flashlight flickered sleepily on it.
Нашли извозчика и поехали в Ореанду.
We found a cab and drove to Oreanda.
- Я сейчас внизу в передней узнал твою фамилию: на доске написано фон Дидериц, - сказал Гуров.
“I just learned your last name downstairs in the hall: von Diederitz is written on the board,” said Gurov.
- Your husband is German ??
- Нет, у него, кажется, дед был немец, но сам он православный.
- No, he seems to have a German grandfather, but he himself is Orthodox.
В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали.
In Oreanda they sat on a bench, not far from the church, looked down at the sea and were silent.
Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака.
Yalta was barely visible through the morning fog, white clouds stood motionless on the tops of the mountains.
Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас.
The foliage did not move on the trees, cicadas shouted and the monotonous, dull noise of the sea coming from below spoke of peace, of the eternal sleep that awaits us.
Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет.
It was so noisy down below, when there was neither Yalta, nor Oreanda, now it is noisy and will make noise just as indifferently and deafly when we are gone.
И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства.
And in this constancy, in complete indifference to the life and death of each of us, there is perhaps a guarantee of our eternal salvation, the continuous movement of life on earth, and continuous perfection.
Сидя рядом с молодой женщиной, которая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный в виду этой сказочной обстановки - моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, все прекрасно на этом свете, все, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве.
Sitting next to a young woman who at dawn seemed so beautiful, calm and fascinated by this fabulous setting - the sea, mountains, clouds, wide sky, Gurov thought about how, in fact, if you think about it, everything is fine in this world, everything except that we ourselves think and do when we forget about the higher goals of being, about our human dignity.
Подошел какой-то человек - должно быть, сторож, - посмотрел на них и ушел.
И эта подробность показалась такой таинственной и тоже красивой.
And this detail seemed so mysterious and also beautiful.
Видно было, как пришел пароход из Феодосии, освещенный утренней зарей, уже без огней.
One could see how the steamer came from Feodosia, lit by the morning dawn, already without lights.
- Роса на траве, - сказала Анна Сергеевна после молчания.
“Dew on the grass,” Anna Sergeevna said after a silence.
Time to go home.
Они вернулись в город.
Потом каждый полдень они встречались на набережной, завтракали вместе, обедали, гуляли, восхищались морем.
Then every afternoon they met on the embankment, had breakfast together, dined, walked, admired the sea.
Она жаловалась, что дурно спит и что у нее тревожно бьется сердце, задавала все одни и те же вопросы, волнуемая то ревностью, то страхом, что он недостаточно ее уважает.
She complained that she was sleeping badly and that her heart was beating uneasily, she asked all the same questions, worried either by jealousy or by the fear that he did not respect her enough.
И часто на сквере в саду, когда вблизи их никого не было, он вдруг привлекал ее к себе и целовал страстно.
And often on the square in the garden, when there was no one near them, he suddenly drew her to him and kissed her passionately.
Совершенная праздность, эти поцелуи среди белого дня, с оглядкой и страхом, как бы кто не увидел, жара, запах моря и постоянное мелькание перед глазами праздных, нарядных, сытых людей точно переродили его: он говорил Анне Сергеевне о том, как она хороша, как соблазнительна, был нетерпеливо страстен, не отходил от нее ни на шаг, а она часто задумывалась и все просила его сознаться, что он ее не уважает, нисколько не любит, а только видит в ней пошлую женщину.
Complete idleness, these kisses in broad daylight, with a glance and fear, as if someone would not see, the heat, the smell of the sea and the constant flickering before the eyes of idle, smart, well-fed people, as if he was reborn: he told Anna Sergeevna how good she was, how seductive, he was impatiently passionate, did not leave her a single step, and she often pondered and kept asking him to confess that he did not respect her, did not love her in the least, but only saw her as a vulgar woman.
Почти каждый вечер попозже они уезжали куда-нибудь за город, в Ореанду или на водопад; и прогулка удавалась, впечатления неизменно всякий раз были прекрасны, величавы.
Almost every evening later they went somewhere out of town, to Oreanda or to a waterfall; and the walk was a success, the impressions invariably were beautiful and majestic every time.
Ждали, что приедет муж.
They waited for her husband to come.
Но пришло от него письмо, в котором он извещал, что у него разболелись глаза, и умолял жену поскорее вернуться домой.
But a letter came from him, in which he announced that his eyes hurt, and begged his wife to return home as soon as possible.
Анна Сергеевна заторопилась.
Anna Sergeevna was in a hurry.
- Это хорошо, что я уезжаю, - говорила она Гурову.
“It's good that I'm leaving,” she said to Gurov.
- Это сама судьба.
Она поехала на лошадях, и он провожал ее.
She rode on horseback, and he accompanied her.
Ехали целый день.
We drove all day.
Когда она садилась в вагон курьерского поезда и когда пробил второй звонок, она говорила: - Дайте я погляжу на вас еще. Погляжу еще раз.
When she got on the courier train car and when the second bell struck, she said: “Let me look at you again . I'll see again.”
Она не плакала, но была грустна, точно больна, и лицо у нее дрожало.
She did not cry, but she was sad, as if ill, and her face trembled.
- Я буду о вас думать. вспоминать, - говорила она.
“I’ll think about you . remember,” she said.
- Господь с вами, оставайтесь.
- The Lord is with you, stay.
Не поминайте лихом.
Do not remember dashingly.
Мы навсегда прощаемся, это так нужно, потому что не следовало бы вовсе встречаться.
We say goodbye forever, it is so necessary, because we should not meet at all.
Ну, господь с вами.
Поезд ушел быстро, его огни скоро исчезли, и через минуту уже не было слышно шума, точно все сговорилось нарочно, чтобы прекратить поскорее это сладкое забытье, это безумие.
The train left quickly, its lights soon disappeared, and in a minute there was no more noise, as if everything had conspired on purpose to end this sweet oblivion as soon as possible, this madness.
И, оставшись один на платформе и глядя в темную даль, Гуров слушал крик кузнечиков и гудение телеграфных проволок с таким чувством, как будто только что проснулся.
And, left alone on the platform and looking into the dark distance, Gurov listened to the cries of grasshoppers and the buzz of telegraph wires with the feeling that he had just woken up.
И он думал о том, что вот в его жизни было еще одно похождение или приключение, и оно тоже уже кончилось, и осталось теперь воспоминание. Он был растроган, грустен и испытывал легкое раскаяние; ведь эта молодая женщина, с которой он больше уже никогда не увидится, не была с ним счастлива; он был приветлив с ней и сердечен, но все же в обращении с ней, в его тоне и ласках сквозила тенью легкая насмешка, грубоватое высокомерие счастливого мужчины, который к тому же почти вдвое старше ее.
And he thought that in his life there was another adventure or adventure, and it too had already ended, and now the memory remained . He was moved, sad, and felt a slight remorse; for this young woman, with whom he would never meet again, was not happy with him; he was friendly with her and cordial, but still in his treatment, in his tone and affection, a slight mockery shone through the shadow, the gross arrogance of a happy man, who was also almost twice her age.
Все время она называла его добрым, необыкновенным, возвышенным; очевидно, он казался ей не тем, чем был на самом деле, значит невольно обманывал ее. Здесь на станции уже пахло осенью, вечер был прохладный.
All the time she called him kind, extraordinary, exalted; obviously, he seemed to her not what he really was, which means he unwittingly deceived her . Here at the station it smelled of autumn, the evening was cool.