Поэтическая злоба: стихи великих, посвящённые бывшим

Бойкая француженка, одна из многочисленных возлюбленных Пушкина, была объектом короткой, но мучительной страсти поэта. Похоже, она не приняла ухаживаний поэта и дала ему отставку — иначе с чего поэт он стал бы осыпать её такими колкими эпиграммами?

Иной имел мою Аглаю За свой мундир и черный ус, Другой за деньги — понимаю, Другой за то, что был француз, Клеон — умом ее стращая, Дамис — за то, что нежно пел. Скажи теперь, мой друг Аглая, За что твой муж тебя имел?

Александр Вертинской — Валентине Саниной

Валентина Санина

С юной актрисой (которая позже прославится в США как модельер) поэт общался в Харькове в 1918–1919 годах. Влюбился он не на шутку и посвятил ей несколько романсов, в том числе «За кулисами». Санина от него ушла, и сердце поэта было разбито. Похоже, страдал он долго — посвящённые ей ядовитые стихи «Мыши» написаны аж в 1949 году.

Мыши съели Ваши письма и записки. Как забвенны «незабвенные» слова! Как Вы были мне когда-то близки! Как от Вас кружилась голова!

Все тогда, что требовали музы, Я тащил покорно на алтарь. Видел в Вас Элеонору Дузе И не замечал, что Вы — бездарь!

Где теперь Вы вянете, старея? Годы ловят женщин в сеть морщин. Так в стакане вянет орхидея, Если в воду ей не бросить аспирин.

Хорошо, что Вы не здесь, в Союзе. Что б Вы делали у нас теперь, когда Наши женщины не вампы, не медузы, А разумно кончившие вузы Воины науки и труда!

И живем мы так, чтоб не краснея Наши дети вспоминали нас. Впрочем, Вы бездетны. И грустнее Что же может быть для женщины сейчас?

Скоро полночь. Звуки в доме тише, Но знакомый шорох узнаю. Это где-то доедают мыши Ваши письма — молодость мою.

Александр Вертинский

Борис Пастернак — Евгении Лурье

Евгения Лурье, Борис Пастернак и их сын Евгений. 1924 год

Пастернак написал это стихотворение своей законной жене Евгении Лурье, будучи отчаянно влюбленным в «прекрасную без извилин» Зинаиду Нейгауз. Жену с сыном он отправил на лечение за границу, а потом «обрубил обоюдный обман» — оформил развод и женился на возлюбленной.

Не волнуйся, не плачь, не труди Сил иссякших, и сердца не мучай Ты со мной, ты во мне, ты в груди, Как опора, как друг и как случай

Верой в будущее не боюсь Показаться тебе краснобаем. Мы не жизнь, не душевный союз — Обоюдный обман обрубаем.

Добрый путь. Добрый путь. Наша связь, Наша честь не под кровлею дома. Как росток на свету распрямясь, Ты посмотришь на все по-другому.

Константин Симонов — Валентине Серовой

Валентина Серова

Автор трогательнейшего стихотворения «Жди меня» мог быть очень жёстким (достаточно вспомнить его «Открытое письмо женщине из г. Вичуга»). «Я не могу писать тебе стихов», как и знаменитое «Жди», он посвятил своей жене – уже в 1954 году, за три года до официального развода. К этому времени их отношения давно охладели: она много лет не получала хороших ролей, сильно пила. После развода Симонов ещё раз женился, а Валентина Серова прожила еще двадцать лет одна. Она умерла 11 декабря 1975 года одна, в пустой малогабаритной квартирке в центре Москвы. Её нашли только спустя сутки.

Я не могу писать тебе стихов Ни той, что ты была, ни той, что стала. И, очевидно, этих горьких слов Обоим нам давно уж не хватало.

За все добро — спасибо! Не считал По мелочам, покуда были вместе, Ни сколько взял его, ни сколько дал, Хоть вряд ли задолжал тебе по чести.

А все то зло, что на меня, как груз, Навалено твоей рукою было, Оно мое! Я сам с ним разберусь, Мне жизнь недаром шкуру им дубила.

Упреки поздно на ветер бросать, Не бойся разговоров до рассвета. Я просто разлюбил тебя. И это Мне не дает стихов тебе писать.

Иосиф Бродский — Марине Басмановой

Марина Басманова

Это великолепное стихотворение — последнее из цикла стихов, посвященных «М. Б.» – Марианне Павловне Басмановой, с которой Бродский познакомился в 1962 году. Отношение были долгими и, судя по всему, непростыми. Она ушла к их общему с Бродским другу, потом все-таки родила Бродскому сына, но в итоге порвала с обоими возлюбленными. Эти стихи датированы 1989 годом и написаны в эмиграции, накануне его свадьбы с итальянкой Марией Соццани.

Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером подышать свежим воздухом, веющим с океана. Закат догорал в партере китайским веером, и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам, рисовала тушью в блокноте, немножко пела, развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более немыслимые, чем между тобой и мною.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум, еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии, ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива? Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии. Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.