Мини-спектакль по литературе для 10 класса "Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие".

воспитательные: воспитывать интерес к драматургии, обеспечить условия для воспитания положительного интереса к изучаемому предмету, способствовать овладению необходимыми навыками самостоятельной учебной деятельности.

Оборудование: текст пьесы; картина с изображением Волги; кассета с записью русской народной песни «Ах, ты душечка» в исполнении Н. Баскова; костюмы русские народные.

Ход мероприятия

Действующие лица:

Савёл Прокофьич Дикой - купец

Борис Григорьевич - племянник Дикого

Марфа Игнатьевна Кабанова - богатая купчиха

Тихон Иванович Кабанов - ее сын

Катерина - жена его

Варвара - сестра Тихона

Ведущий: Мы приглашаем вас перенестись в 18 век. Представьте себе город на Волге, жители - купцы. Жизнь текла медленная, размеренная, как густой мед, казалось, ничто не предвещало неожиданнос тей. И вдруг. Что же произошло в тихом, прекрасном городе Калинове, мы узнаем, когда увидим отрывки из драмы А.Н. Островского «Гроза».

На сцене представление начинается с того, что на скамье сидит Кулигин и смотрит на реку.

Звучит музыка (отрывок из русской народной песни «Ах, ты душечка»)

Кулигин: Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса. Вот пятьдесят лет я каждый день гляжу на Волгу и все наглядеться не могу. Вид необыкновенный! Красота! Душа радуется.

Только проговорил слова: «душа радуется» на сцену выходят Дикой и Борис Дикой идет и ругает Бориса (громко вслух).

Дикой: Баклуши ты, что ль, бить сюда приехал! Дармоед! Пропади ты пропадом!

Борис: Праздник; что дома-то делать!

Дикой: Найдешь дело, как захочешь. Раз тебе сказал, два тебе сказал: «Не смей мне навстречу попадаться»; тебе все неймется! Мало тебе места-то? Куда ни поди, тут ты и есть! Тьфу ты, проклятый! Что ты как столб стоишь-то! Тебе говорят аль нет?

Борис: Я и слушаю, что же мне делать еще!

Дикой (посмотрев на Бориса). Провались ты! Я с гобой и говорить-то не хочу, с езуитом. (Уходя). Вот навязался! (Плюет и уходит).

Борис остается вместе с Кулигиным, подсаживается к нему .

Кулигин: Что у вас, за дела с ним? Не пойму я никак. Охота вам жить у него да брань переносить.

Борис: Уж какая охота, Кулигин! Неволя. Эх, Кулигин, больно трудно мне здесь без привычки-то! Все на меня как-то дико смотрят, точно я здесь лишний, точно мешаю им. Обычаев я здешних не знаю. Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки не привыкну никак.

Кулигин: И не привыкните никогда, сударь.

Борис: Отчего же?

Кулигин: Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие! В мещанстве, сударь, вы ничего, кроме грубости да бедности нагольной, не увидите. И никогда нам, сударь, не выбиться из этой коры! Потому что честным трудом никогда не заработать нам больше насущного хлеба. А у кого деньги, сударь, тот старается бедного закабалить, чтобы на его труды даровые еще больше денег наживать.

Знаете, что ваш дядюшка, Савёл Прокофьич, городничему отвечал? К городничему мужички пришли жаловаться, что он ни одного из них путем не разочтет. Городничий и стал ему говорить: «Послушай, говорит, Савёл Прокофьич, рассчитывай ты мужиков хорошенько! Каждый день ко мне с жалобой ходят!». Дядюшка ваш потрепал городничего по плечу, да и говорит: «Стоит ли, ваше высокоблагородие, нам с вами об таких пустяках разговаривать! Много у меня в год-то народу перебывает, вы то поймите: недоплачу я им по какой-нибудь копейке на человека, а у меня из этого тысячи составляются, так оно мне и хорошо!». Вот так, сударь!

Должна заиграть музыка. Кулигин встает, поворачивается и потихонечку уходит со сцены.

А Борис сидит и слушает музыку. Музыка медленно уменьшается. Затем Борис начинает говорить как бы сам с собой.

Борис: Уж ведь, совсем убитый хожу, а тут еще дурь в голову лезет! Загнан, забит, а тут еще сдуру-то влюбляться вздумал. Да в кого! В женщину, с которой даже и, поговорить-то никогда не удается. (Молчание). А все-таки нейдет она у меня из головы, хоть бы что хочешь. Вот она! Идут с мужем, ну и свекровь с ними! Ну не дурак ли я! Погляди из-за угла, да и ступай домой. (Уходит).

Борис уходит , на сцене появляется семья Кабановых.

Вначале они гуляют на сцене, прохаживаются , а затем присаживаются. Когда гуляют - беседуют, и когда присаживаются - беседуют.

Кабанова: Если ты хочешь мать послушать, так ты, как приедешь туда, сделай так, как я тебе приказываю.

Тихон: Да как же я могу, маменька, вас ослушаться!

Кабанова: Не очень-то нынче старших уважают.

Варвара: (про себя). Не уважишь тебя, как же!

Тихон: Я, кажется, маменька, из вашей воли ни на шаг.

Кабанова: Поверила бы я тебе, мой друг, кабы своими глазами не видела да своими ушами не слыхала, каково теперь стало почтение родителям от детей-то! Хоть бы то-то помнили, сколько матери болезней от детей переносят.

Тихон: Ах, маменька.

Кабанова: Если родительница что когда и обидное, по вашей гордости, скажет, так, я думаю, можно бы перенести! А, как ты думаешь?

Тихон: Да когда же я, маменька, не переносил от вас?

Кабанова: Мать стара, глупа; ну, а вы. молодые люди, умные, не должны с нас, дураков, и взыскивать.

Тихон: (вздыхая , в сторону ). Ах ты, господи! (Матери). Да смеем ли мы, маменька, подумать!

Кабанова: Ведь от любви родители и строги-то к вам бывают, от любви вас и бранят-то, все думают добру научить. Ну, а это нынче не нравится. И пойдут детки-то по людям славиться, что мать ворчунья, что мать проходу не дает, со свету сживает. А, сохрани господи, каким-нибудь словом снохе не угодить, ну и пошел разговор, что свекровь заела совсем.

Тихон: Нешто, маменька, кто говорит про вас?

Кабанова: Не слыхала, мой друг, не слыхала, лгать не хочу. Уж кабы я слышала, я бы с тобой, мой милый, тогда не так заговорила. (Вздыхает). Ох, грех тяжкий! Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну и согрешишь, рассердишься. Нет, мой друг, говори, что хочешь, про меня. Никому не закажешь говорить; в глаза не посмеют, так за глаза станут.

Тихон: Да отсохни язык.

Кабанова: Полно, полно, не божись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее матери. С тех пор как женился, я уж от тебя прежней любви не вижу.

Тихон: В чем же вы, маменька, это видите?

Кабанова: Да во всем, мой друг! Мать чего глазами не увидит, так у нее сердце вещун, она сердцем может чувствовать. Аль жена тебя, что ли, отводит от меня, уж не знаю.

Тихон: Да нет, маменька! что вы, помилуйте!

Катерина: Для меня, маменька, все одно, что родная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.

Кабанова: Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу небось! Ведь он мне тоже сын, ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.

Варвара: (про себя). Нашла место наставления читать.

Катерина: Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ничего я из себя не доказываю.

Кабанова: Да я, об тебе и говорить не хотела; а так, к слову пришлось.

Катерина: Да хоть и к слову, за что ж ты меня обижаешь?

Кабанова: Экая, важная птица! Уж и обиделась сейчас.

Катерина: Напраслину-то терпеть кому ж приятно!

Кабанова: Знаю я. знаю, что вам не по нутру мои слова, да что ж делать-то, я вам не чужая, у меня об вас сердце болит. Я давно вижу, что вам воли хочется. Ну что же, дождетесь, поживете и на воле, когда меня не будет. Вот уж тогда делайте что хотите, не будет над вами старших. А может, и меня вспомянете.

Тихон: Да мы об вас, маменька, денно и нощно бога молим, чтобы вам, маменька, бог дал здоровья и всякого благополучия и в делах успеху.

Кабанова: Ну, полно, перестань, пожалуйста. Может быть, ты и любил мать, пока был холостой. До меня ли тебе: у тебя жена молодая.

Тихон: Одно другому не мешает-с; жена само по себе, а к родительнице я само по себе почтение имею.

Кабанова: так променяешь ты жену на мать? Ни в жизнь я этому не поверю.

Тихон: Да для чего же мне менять-с? Я обеих люблю.

Кабанова: Ну, да, да, так и есть, размазывай! Уж я вижу, что я вам помеха.

Тихон: Думайте, как хотите, на все есть ваша воля; только я не знаю, что я за несчастный такой человек на свет рожден, что не могу вам угодить ничем.

Кабанова: Что ты сиротой-то прикидываешься! Что ты нюни-то распустил? Ну, какой ты муж? Посмотри на себя! Станет ли тебя жена бояться после этого?

Тихон: Да зачем же ей бояться? С меня и того довольно, что она меня любит.

Кабанова: Как зачем бояться! Как зачем бояться! Да ты, рехнулся, что ли! Тебя не станет бояться, меня и подавно. Какой же это порядок-то в доме будет? Ведь ты, чай, с ней в законе живешь. Али, по-вашему, закон ничего не значит? Да уж коли ты такие дурацкие мысли в голове держишь, ты бы при ней-то по крайней мере не болтал, да при сестре, при девке; ей тоже замуж идти: этак она твоей болтовни наслушается, так после муж-то нам спасибо скажет за науку. Видишь ты, какой еще ум-то у тебя, а ты еще хочешь своей волей жить.

Тихон: Да я, маменька, и не хочу своей волей жить. Где уж мне своей волей жить!

Кабанова: Так, по-твоему, нужно все лаской с женой? Уж и не прикрикнуть на нее, и не пригрозить?

Тихон: Да я, маменька.

Кабанова: (горячо). Хоть любовника заводи! А! И это, может быть, по-твоему, ничего? А! Ну, говори!

Тихон: Да, ей-богу, маменька.

Кабанова (совершенно хладнокровно). Дурак! (вздыхает). Что с дураком и говорить! Только грех один!

Тихон: И мы сейчас, только раз-другой по бульвару пройдем.

Кабанова: Ну, как хотите, только ты смотри, чтобы мне вас не дожидаться! Знаешь, я не люблю этого.

Тихон: Нет, маменька! Сохрани меня господи!

Кабанова: То-то же! (Уходит).

Кабанова уходит, остальные (Тихон, Катерина, Варвара) кланяются. Затем появляются Кабанова, Дикой, Кулигин и Борис. Выходят и кланяются.