Короткие ответы на длинные вопросы

2 марта 1859 года, родился Соломон Наумович (Шолом Нохумович) Рабинович, более известный нам как Шолом-Алейхем. Предлагаем вашему вниманию один из рассказов классика еврейской литературы в переводе Льва Фрухтмана

(Шолом-Алейхем мысленно появляется на пороге еврейского издания, после длительного перерыва. Его шумно приветствуют редакторы, читатели и почитатели).

— Ого, гость! Гость! Гляньте-ка, Шолом-Алейхем! Добрый день!

— Откуда вы? Где вы пропадали столь длительное время? Как это понимать? Что слышно на белом свете? Что слыхать по поводу того-сего, по поводу наших дел, ваших дел… по поводу пятого… десятого.

На это, братцы, ответить мне мудрено. Погодите, дайте отдышаться, прошу вас! Понемногу я отвечу на каждый ваш вопрос в отдельности… Как говорится: "Тише едешь — дальше будешь".

На первый вопрос "Откуда я?" отвечаю по-старинному: "С небес свалился, да по земле иду". На второй вопрос "Где пропадал я все это время?" считаю необходимым ответить, что был, дорогие друзья мои, среди вас, с вами и возле вас все это время. Вместе с вами я странствовал, именно с вами пережил я все "удовольствия", выпавшие на нашу, еврейскую, долю здесь, на этой земле; именно с вами отстаивал я все наши права, все заслуги наши и радости. С вами, друзья, прожил я эти два года — добрые, светлые, веселые, счастливые (для меня) два года. *

Я ходил за вами по пятам, приглядывался, прислушивался, наблюдал, и выслушивал всех и вся! С небес свалившись да по земле идя, валандался я с Бердичевской улицы на Житомирскую и назад: с Житомирской да на Бердичевскую. Я не мог усидеть на одном месте, я должен был увидеть, я хотел увидеть, кому слаще наша жизнь, кто счастливее на этой земле: реб Берл Хаим-Зейдлс с Бердичевской улицы или Борис Ефимович Зильберкройн с Житомирской улицы. Несколько лет назад я знал того и другого. Уверен, что и вы их тоже знали. Реб Берл был обычный староста в красной синагоге, и имел обычное бельмо на глазу; а Борис Ефимович — одно время был вылощенным молодым человеком, и вот уже несколько лет как носит манишку… Берл Хаим-Зейдлс и в настоящее время служит старостой в красной синагоге, и до сих пор ходит с бельмом на глазу. А Борис Ефимович Зильберкройн до сих пор блестящий современный господин, который носит манишку.

Но ах! Какая глубокая пропасть, какое несходство между нынешним реб Берлом и тогдашним Берлом Хаимом-Зейдлсом, между нынешним Борисом свет Ефимовичем и тогдашним Борисом Ефимовичем Зильберкройном. Ведь это я, ваш покорный слуга Шолом-Алейхем, вот уж скоро лет двадцать тому — видел собственными глазами: его высокую статную фигуру, да, самого Берла Хаима-Зейдлса, восседающегося на пиру у реб Фройцена, у Фройцен-Даяна с Бердичевской улицы; на самом почетном месте сидел он, как мелэх, как царь иудейский, в окружении друзей, державших в руках бокалы и рюмки, полные наливкой или простой водкой.

— Да будем веселы, евреи! — Лехаим! За здравие! За здравие!

Три дня и три ночи гуляли, плясали, простите, в одном исподнем на крыше Фройценова дома; ругали-бранили, честили лодырей с Житомирской улицы и всеми клятвами клялись не иметь с ними никаких дел и так далее.

А сегодня — ах! А сегодня, когда я его встретил на Житомирской улице, я прямо-таки остолбенел:

— Стойте! Реб Бериш! Это вы? На Житомирской улице? Такой скучный, такой придавленный и постаревший!

— Ох-ох-ох-х! — только и мог мне ответить Берл-Хаим, и буквально со слезами на глазах потащился дальше, и его согбенная фигура исчезла вскоре из поля зрения…

Но еще больше я был ошеломлен, когда неожиданно встретился на Бердичевской улице с Борисом Ефимовичем Зильберкройном. Он сам и все, что на нем было, плакало горькими слезами. Плакала его морщинистая, бледная, высохшая физиономия, плакал его помятый картуз, горькие слезы лились с его манишки, с бывшей белоснежной манишки, когда-то веселой счастливой манишки. Ах, эта манишка! Сколько чести, сколько битв, сколько триумфов и высоких побуждений пережила эта белая манишка.

— Кого я вижу. Борис Ефимович. Здесь? На Бердичевской "темной" улице, среди "темных" людей? Среди всех этих Хаимов, Борехов, Мееров и Беришей? Вы уже не стыдитесь ваших ничтожных братьев по крови. Что это все значит.

— Э-эх-эх-эх! — ответил мне Борис Ефимович, скривив лицо и качая головой, и две слезинки капнули со смятой манишки.

И больше я не услышал от него ни слова. Вскоре он скрылся из виду… Что сказать по поводу "О-ох-ох-ох!" и "Э-эх-эх-эх!". Это вы можете услышать сегодня довольно часто почти каждый день, на каждом шагу, в любом месте.

И этими самыми восклицаниями "О-ох-ох-ох!" и "Э-эх-эх-эх!" могу я в своем сегодняшнем первом фельетоне к Новому году ответить на все ваши вопросы: по поводу того-сего… пятого… десятого.

Киев, 1 января 1887 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

Это один из ранних фельетонов, примыкавших к циклу "Картины Бердичевской улицы", публиковавшихся в еврейской газете "Юдише Фолксблат" в 1886-1887 гг. В этом фельетоне Ш.-А. откровенно издевается над распрями и раздорами двух еврейских общин, что писатель мог наблюдать не только на Бердичевской или Житомирской улице, но еще смолоду, когда работал казенным раввином в Лубнах в начале своей жизненной карьеры в 1880-82 годах.

* Вероятно, Ш.-А. имеет ввиду 1885-87 годы, когда он после смерти тестя Элимелеха Лоева стал обладателем большого наследства и зажил в Киеве жизнью богача.